вами. Он, конечно, это отрицал, возмущался, когда я на днях попробовала завести разговор, но слуги… слуги знают всё. Со мной они бы не стали откровенничать, а вот с моей горничной… Мы с Рейли очень близки, мы росли вместе, почти как подруги, и после дня рождения мамы Лавта… она мне всё рассказала.
«Встречался»! На этот раз кивать я не стала и просто ждала продолжения.
— Наша свадьба должна была состояться следующей зимой, после того, как Лавту исполнится двадцать четыре, но… но мама настаивает на начале лета, утверждает, что она себя неважно чувствует. Я не боюсь за неё, как ни ужасно это звучит, просто она всегда… я имею в виду, всегда, когда ей что-то очень хочется, говорит о том, что ей плохо, это было, когда я собиралась поступать на университетские курсы для леди — и тогда мне пришлось остаться дома, и когда папа хотел съездить в Азланию для совершения одной сделки, и… Одним словом, в этот раз её просьба сперва меня даже обрадовала, потому что я мечтала об этой свадьбе, как и любая девушка… А теперь мне страшно.
Я продолжала молчать, но где-то внутри меня царапнулось что-то на редкость злое, саднящее. Ей, видите ли, страшно! Она, эта наивная, довольно милая девочка, ещё не знает, что такое «страшно». Не знает, как это — быть прикованной на двадцать лет невидимой цепью к одному дому. Не знает, как гадать, кто возьмёт тебя этим вечером. Её никогда не ударят тростью и не положат на живот живую змею, и всего остального — тоже с ней не будет. И…
Захотелось потрясти головой. Не знает, не будет — и хорошо. Мои безрадостные воспоминания — не повод для того, чтобы чувствовать себя выше тех, кому просто больше повезло. И повезло ли? Наверное, идти босиком по битому стеклу иллюзий — тоже больно.
— Я должна знать правду, вы понимаете⁈ Когда он был… был с вами в последний раз? Летом? Осенью⁈ Вспомните, мне это очень важно!
О, Изначальный, за что мне это всё. Должна ли эта девочка действительно знать пресловутую правду? Правду о том, сколько раз он признавался мне в любви и как презрительно, насмешливо и грязно отзывался о ней самой? Знать, что такие, как она — бледные худосочные феечки — вряд ли смогут удержать в узде пресыщенного избалованного сынка леди Асгаи, уверенного, что каждая женщина готова упасть к его ногам по первому морганию ресниц? Знать, что в постели он жаден, нетерпелив, и в то же время предсказуем до зубовного скрежета, что он думает только о себе, самодовольно полагая, что любое его движение тут же доводит женщину до райского моря? И хотя до лорда Мизерта, который приходился ему родным по крови, между прочим, дядей, Лавтуру далеко, но иногда я замечала что-то такое, трудно выразимое в словах, лёгкую тёмную тень на его лице, когда он как бы случайно делал что-то болезненное, неприятное для меня. И это вовсе не была тень сожаления или сочувствия. Это было глубокое, придавленное до самого дна души вожделение.
— Леди Марисса, — проговорила я с самым смиренным видом. — Вы же сами понимаете, что наша встреча излишня? Слуги сплетничают о многом, но уверяю вас, от меня им не перепало ни слова, я не болтаю о своей жизни и своей… работе. Их сплетни — по большей части домыслы. Мне совершенно нечего вам рассказывать.
— Когда Лавт приходил к вам в последний раз? Пять месяцев назад? Три⁈
— Леди, я не помню точную дату, но мужчины, особенно молодые и богатые, иногда нуждаются в… женском обществе. Такова их природа. Вам не стоит об этом думать. С вами всё будет иначе.
«Не будет. Но это совершенно не моё дело»
— Вы думаете, я совсем ничего не понимаю⁈
— Нет, — покривила я душой. — Но всё же вам не…
Леди Марисса тряхнула головой.
— Я знаю, все так живут. Многие. Жена. Любовница…
«Ещё и девицы из борделя», — добавила я про себя.
— Но я так не хочу!
— Не хотите — живите иначе. Чем я могу помочь вам? — вздохнула я, подумав о том, как мало в этой жизни происходит в соответствии с нашими желаниями, и это касается и богатых, и бедных, и даже коронованных особ, правда женщин всё-таки больше, чем мужчин.
— Оставьте его! — пылко воскликнула Мелисса и снова принялась сжимать тонкие, как веточки, руки перед собой. — Вы… вы же для него никто. Ничто. Пыль. Я знаю, вы просто приворожили его! Сговорились со своей лекаркой, вот и всё, я видела эти склянки… Да, так оно и есть, он просто понравился вам, молодой, красивый, добрый… Вы же ничего о нём не знаете, вы просто его используете. Что он любит? Что ему нравится⁈ Вас же только деньги интересуют… — она вдруг всхлипнула и отвернулась, а я вздохнула ещё раз, проклиная и болтливых служанок, и Лиоку, пропустившую ко мне эту святую наивность. — Это омерзительный закон, что такие, как вы, проживают в домах благородных леди законно. Мама никогда бы… Это кошмарно, что дядя Лавта подал ему столь отвратительный пример, и я уверена, веди он более размеренный образ жизни, прожил бы гораздо дольше, и всё было бы иначе!
— Леди, нет никакой ворожбы, я сама никогда не… — начала я, девушка снова жалобно, совсем по-детски всхлипнула, приложила к глазам тоненький платочек, я мысленно помянула Чорая. А потом вдруг подумала, стоит ли жалеть эту незнакомую мне юную леди, уверяя, например, что Лавтур приходил ко мне раз в полгода, или что он говорил об огромной любви к невесте, пытаясь выгородить хозяина и обеспечить спокойный сон его невесте изо всех сил, которых, честно сказать, оставалось немного. Мне не было нужды щадить её чувства. Может быть, больше никто не скажет ей правду. Как и все остальные, она будет какое-то время жить в своих иллюзиях, потом мучительно умирать вместе с ними, если — когда! — неприглядная истина откроется, а потом, может быть, у нее родится дочь, которой — из самых лучших побуждений, конечно же, — она тоже будет врать с самого детства, надеясь на что-то такое, чего никогда не имела сама. И этот порочный круг никогда не прервётся.
— Леди. Лорд Лавтур посещал и посещает меня четыре года. Постоянно. Не менее двух раз в неделю. Не только до помолвки с вами, но и после. Последний раз был на этой неделе. Я никогда не удерживала его, напротив, не испытывала никакого удовольствия от его визитов. Лорд
