и Берберову, и ни с чьей стороны никаких возражений не последовало.
Набокову я Ваш привет передал, и он в свою очередь просил Вам при случае кланяться, что я и делаю. Вижу я его редко и не знаю, пишет ли он сейчас что-нибудь. Роман его должен выйти в начале июня[3].
Надежды М. С. на Павловского не оправдались. Он пока ничего не дал, но сказал, что, может быть, возьмет на себя издание журнала целиком, если и когда переедет на постоянное жительство в Америку! Тем временем положение у нас довольно трудное. В последний мой приезд в Нью-Йорк должно было состояться у М. С. собрание «спонсоров» с моим участием, но, кроме Атрана и Шуба, никто не пришел. Атран ограничился тем, что обещал написать Столкинду, чтобы тот из Франции письменно оказал воздействие на других «спонсоров». Шуб опять отстаивал свою старую идею о создании оборотного капитала в пять тысяч долларов. Решили начать кампанию по сбору этих средств. Я уже написал ряд «убедительных» писем, а осенью предполагается устроить концерт или банкет, или и то и другое вместе. М. С. не теряет своего оптимизма, утверждает даже, что «дела журнала блестящи», и не сомневается, что, во всяком случае, на сентябрьскую книжку деньги найдутся.
Уэллса я помню смутно. Я не знал, что он успел стать советником посольства.
Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от себя и Татьяны Николаевны. Кланяйтесь, пожалуйста, от нас и Полонским.
Сердечно Ваш, М. Карпович
С 20‑го июня по 1-ое августа мой адрес будет Claremont College, Claremont, California. Август мы будем в разъездах, а с 1‑го сентября – в Вермонте (West Wardsboro, Vermont). В Кембридж вернемся около 20‑го сентября.
С некоторым трепетом хочу спросить Вас, не позволите ли Вы набрать Ваш рассказ по новой орфографии. Соображения у меня чисто практические: это сильно упростит набор и корректуру. Корректируя зайцевский отрывок, мне пришлось неоднократно менять новую орфографию на старую и, в частности, вставлять твердый знак, который наборщик пропустил во многих случаях. Вот И. А. Бунин, которого мы печатали по старой орфографии, нашел же возможным печататься по новой и в парижских изданиях, и в «Новосельи». Но, конечно, никакого давления я на Вас производить не хочу и вперед соглашаюсь на Ваше решение, какое бы оно ни было.
Машинопись. Подлинник. Бланк. BAR. Aldanov. March–Oct. 1947.
№ 302. М. М. Карпович – М. А. Алданову
4–VI–47
Дорогой Марк Александрович,
Пишу Вам второпях, накануне отъезда в Калифорнию, куда мы уезжаем до конца августа. Посылаю Вам полученное для Вас из Германии письмо.
Жду от Вас рассказа. Кажется, я уже писал Вам, что с 20 июня по 1 августа мой адрес будет:
Eli P. Clark Hall, Pomona College, Claremont, California.
[Это более точный адрес][1]
Шлю Вам сердечный привет.
Искренно Ваш М. Карпович
Автограф. Подлинник. Бланк. BAR. Aldanov. March–Oct. 1947.
№ 303. М. А. Алданов – М. М. Карповичу
22 июня 1947
Дорогой Михаил Михайлович,
Нахожусь опять в Ницце. На беду, у меня конъюнктивит, не желающий проходить, и я свел переписку пока до минимума. Не написал Вам поэтому еще о 15-ой книге. По-моему, она очень интересна и хорошо составлена. Из статей, думаю, лучшая Тимашева[1]. Но почти все очень интересно: Керенский[2], Добужинский[3], Татищев, Денике[4], Николаевский[5] и др.<угие>. Шварц немного перехватил в оценке Дана. «Большой человек» – это слишком сильно. Однако в некрологе допустима и чрезмерность. Стихи Набокова чрезвычайно своеобразны. К кому же все-таки они обращены?
Как Вы указали, посылаю рассказ с тем, чтобы он пришел к 1 июля. Если он Вам очень не понравится, пожалуйста, не стесняйтесь и не печатайте. Не скрою, старая орфография мне приятнее. Но если это затруднительно и если я оказываюсь в единственном числе, то печатайте (в случае принятия рассказа) по новой. Одно только: мне совершенно необходимо получить корректуру. Это и в интересах журнала: я никогда не мог сдать в набор рукопись в таком виде, чтобы кто бы то ни было, кроме меня, мог прочесть корректуру надлежащим образом. Письмо по воздушной почте идет 5–6 дней. Обязуюсь вернуть корректуру на следующий же день после получения, хотя бы мой конъюнктивит затянулся. Оригинал мне возвращать не надо, – пусть типография его оставит у себя, а мне пошлет два экземпляра гранок (второй я должен послать Уэллсу). Если Вы рассказ примете, то, пожалуйста, поручите типографии набрать его тотчас, а Марья Самойловна согласится послать эти два экземпляра гранок мне немедленно. Таким образом Вы (или она?) получите исправленную корректуру гораздо раньше, чем многие другие рукописи. Разумеется, верстки я читать не буду. Не буду и ломать гранок. Очень прошу рукопись послать типографии или Марье Самойловне заказным. У меня нет копии окончательной редакции. После набора, конечно, гранки можно отправить мне простым воздушным письмом.
Почему же Вас смущает форма редакционной оговорки? Вы можете сделать ее совершенно неперсональной, не называя ничьей фамилии. В прежние времена, кстати, у нас бывали в отделе «Библиография и заметки» небольшие заметки редакции на самые разные темы. Отчего бы не поместить такую заметку и по этому вопросу? Можно было бы даже посвятить ее спору во французских литературных кругах: во Франции возник спор об «амнистии» писателям, занявшим в 1940–41 гг. печальную морально-политическую позицию, но в немецких изданиях не печатавшимся. Известные писатели, позиция которых была совершенно безупречна в течение всех лет оккупации, как Жорж Дюамель, Франсуа Мориак, Жан Полан[6], выступили в литературных союзах и в печати с призывом к снисходительности, к «амнистии» и к забвению менее тяжких грехов. Они настаивают на том, что в большинстве писатели мало смыслят в политике и имеют право если не на политические ошибки, то на снисходительность в случае политических ошибок. Теперь по истечении трех лет перед ошибавшимися должны открыться страницы периодических изданий и двери издательств. Спор этот, еще не решенный, очень волнует французские литературные круги. Редакция «Нового журнала» в данном споре согласна с мнением Дюамеля, Мориака и Полана. – [Больше ничего] Что-либо в этом роде – без всяких высоких веских имен. Это объяснило бы позицию редакции, лишило бы возможности говорить, что мы обвиняем в «клевете» «Новое русское слово» и др.<угих> или что мы реабилитируем коллаборационистов. В Париже этот вопрос теперь стоит остро, да и не только в Париже. Я Вам говорил о Бунине – в связи со Шмелевым. Но я и в письме Соловейчику упомянул о предполагаемой в «Новом журнале» «амнистии» Берберовой и помещении статьи Злобина (я тогда не знал, что она отпала). Прилагаю [в ответ] письмо, которое я получил от него в ответ. Но прошу Вас не предлагать мне написать эту заметку. Мне это неудобно, поскольку я в этом деле – не по своей воле или вине – в какой-то степени сторона. Да такую заметку может в самом деле написать только редактор, хотя подписывать ее не обязательно и бо́льшая часть таких наших заметок были без подписи. Я лишь отвечаю на Ваш вопрос, как, по-моему, можно было бы написать. Лучше всего, думаю, так: это разъясняет дело, и никто по имени не называется.
Очень жаль, что Павловский не оправдал надежд Марьи Самойловны. Атран Столкинду не написал. По крайней мере, Столкинд мне ничего об этом не говорил, а я его видел не далее как вчера.
До осени я остаюсь в Ницце. Мне продлили американскую обратную визу. Кроме конъюнктивита, на здоровье особенно не жалуюсь, хотя давление крови неблагоприятное: 19–13 <см рт. ст.> (соответствует 190–130 мм рт. ст. – С. П.). В Париже видел наших общих
