Мы успеем поговорить об этом устно. Я ведь все-таки вернусь когда-либо в Нью-Йорк, скорее всего, в мае-июне (у нас и обратная виза кончается 27 июня).
Мы оба шлем самый сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне. Пожалуйста, очень кланяйтесь Владимиру Владимировичу <Набокову>. Я ему не пишу, зная, что он терпеть не может корреспонденции.
Рад, что операция у Николая Сергеевича <Тимашева> сошла хорошо. Сочувствую ему и завидую: ведь у меня та же болезнь, но в отличие от Вас и Н.<иколая> С.<ергеевича> я от пузыря не ос<в>ободился. Пожалуйста, очень кланяйтесь Н.<иколаю> С.<ергеевичу> и его супруге.
Машинопись. Копия. BAR. Aldanov. Carbons 2.
№ 299. М. М. Карпович – М. А. Алданову
61 Brattle St., USA
15‑го марта, 1947 г.
Дорогой Марк Александрович,
Простите, что с таким опозданием отвечаю на Ваше письмо. Но весь последний месяц я был занят сверх всякой меры. Временами прихожу в отчаяние: ничего не успеваю сделать вовремя и, в частности, безнадежно запаздываю со своей книгой. Примите все это во внимание и не судите меня слишком строго.
Хочу написать хотя бы вкратце по основным вопросам, поднятым в Вашем письме.
1. Статья Федотова: от начала ее и я не был в большом восторге, но я все-таки считаю, что между тем, что там сказано, и тем, что мы в свое время не пропустили, – большая разница. Осуществлять редакционную цензуру по отношению к ближайшим сотрудникам вообще очень трудно. Приходится делать это в меру и лишь в случаях крайней необходимости. Мне казалось – может быть, ошибочно, – что в данном случае такой необходимости не было. Должен сказать, что статья здесь не вызвала, насколько я знаю, сколько-нибудь резкой реакции. Вероятно, это объясняется в значительной мере изменениями в общей атмосфере.
2. Мельгуновский журнал с выпадом против нас я видел и считаю, что он основан на недоразумении, как я С.<ергею> П.<етровичу> и написал.
3. Рад был узнать, что 14‑я книга Вам, в общем, понравилась. Мне лично нравятся и стихи советской поэтессы о Петербурге. Остальные, конечно, слабоваты. Зато в этом номере стихи, по-моему, будут хорошие.
4. Вы спрашиваете, почему мы торопимся с выпуском 15‑й книги. Со всех сторон мне пишут, что мы выходим слишком редко и что это ослабляет значение журнала (Маклаков писал мне это несколько раз). Помимо того, и так нет возможности печатать вовремя накопившийся материал. Вы просили, например, пустить в этой книжке Газданова. Но ведь у нас обязательства перед Зайцевым, Гулем, Яновским. В этой книжке я пустил все, что оставалось «Глеба». Получилось больше семидесяти страниц. Только это даст возможность начать печатать Газданова в 16‑й книге, причем повесть его, вероятно, придется разделить на три книги. Когда же мы сможем закончить ее печатание, если будем выпускать меньше трех книг в год? То же относится, конечно, и к Гулю, и к Яновскому. А кроме того, иногда надо давать еще и рассказы, а то получается слишком однообразно. В этом номере вместо рассказа пойдет поэма (стихотворное послание) Набокова, очень, по-моему, хорошая[1]. Я знаю, что Вас смущает финансовая сторона дела. О ней я и сейчас недостаточно осведомлен. Но Мария Самойловна настроена оптимистически и иногда даже говорит мне, что дела журнала «блестящи»! На днях в Нью-Йорк приезжает (а может быть, уже приехал) <М. Н.> Павловский. На его приезд М. С. возлагает большие надежды. 15-ая книга уже в верстке. Выйдет, вероятно, в первой половине апреля. Следующую книгу едва ли удастся выпустить раньше сентября.
5. Очень рад, что Вы все-таки думаете о том, чтобы нам что-нибудь дать, хотя и «без гарантии». Было бы прекрасно, если бы мы могли получить от Вас что-нибудь для 16-ой книжки, причем желательно было бы получить рукопись в течение весны, так как материал надо заготовлять вперед – тем более что с середины июня до середины августа я буду в Калифорнии (меня пригласили туда читать лекции в одном колледже около Лос-Анджелеса, после чего я хочу еще посетить Стэнфорд и Сан-Франциско).
6. Тэффи я наконец написал, поговорив предварительно с М. С. Напечатать «Саула» нам было бы очень трудно – и ввиду размеров этой вещи, и потому, что мы уже напечатали зайцевского «Давида», и, наконец, потому, что вещь эта очень неудачная. Написал я ей, по-моему, ласково и деликатно и попросил прислать нам что-нибудь другое, например, отрывки из ее воспоминаний. С Крачковским не знаю, как быть. Это и длинно, и скучно. Теперь, когда у нас столько беллетристики и приходится задерживать уже принятые вещи, очень обидно было бы занимать место таким неподходящим для нас материалом.
7. Маклаков определенно просил меня не печатать «Еретических мыслей» и в той последней редакции, которую он мне прислал. Говорит, что будет переписывать их еще раз[2].
8. Знаете ли вы, что Злобин[3] прислал через М. С. свои воспоминания о последних днях жизни Мережковских? Это очень хорошо написано и производит сильное впечатление. Особенно первая часть – о Д.<митрии> С.<ергеевиче> <Мережковском>. Часть о З.<инаиде> Н.<иколаевне> <Гиппиус> мне показалась слишком интимной, и мне самому было как-то неловко ее читать. Так можно рассказывать или писать очень близким людям, но не для журнала. М. С. со мною не согласна. Часть о Д.<митрии> С.<ергеевиче> мне лично очень хотелось бы поместить. Думаю, что это было бы лучшим поводом для «амнистии». К этому и легче было бы написать редакционное предисловие, если оно нужно, так как речь будет идти о покойнике, и притом знаменитом. «Амнистия» же Д.<митрия> С.<ергеевича> покроет и все остальные случаи. Но только это надо решать теперь же, чтобы можно было пустить Злобина уже в 16-ой книжке. Поэтому я был бы Вам очень благодарен за сообщение мне Ваших соображений теперь же, тем более что ходят слухи, что Вы можете не вернуться до августа. Эпизод с Тэффи и Н. Р. С. я знаю и даже видел письмо (довольно возмутительное), которое Вейнбаум написал М. С. Но это меня не смущает. Там было другое дело: Тэффи называла «клеветой» то, что было напечатано в их газете[4], и понятна их реакция. Мы совсем в другом положении, и я уверен в том, что против нас кампанию они вести не станут. Вообще, насколько могу судить о настроении подавляющего большинства наших сотрудников (думаю, и читателей), протестов не будет ни против Злобина, ни против Берберовой (рассказ которой можно было бы пустить в 17-ой книге).
Недавно был в Нью-Йорке, где читал доклад в «Надежде»[5] о Февральской революции. Почему-то очень было трудно говорить на эту тему – особенно в присутствии А. Ф., Чернова, Вишняка, других эсеров и меньшевиков, но кажется, сошло. А. Ф. вернулся из своей лекционной поездки очень бодрым – и физически, и душевно. Надеюсь, что это перелом и что депрессия его кончилась. О нашей политической сенсации не пишу: жду, как все это развернется. Скажу только, что лично я рад выступлению Трумана[6].
Сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.
Искренне Ваш М. Карпович
Машинопись. Подлинник. Перечеркнутый бланк. BAR. Aldanov. March–Oct. 1947.
№ 300. М. А. Алданов – М. М. Карповичу
2 мая 1947
Дорогой Михаил Михайлович.
Простите меня, что до сих пор Вам не ответил. Помимо нездоровья и огорчений (главное – тяжелая болезнь Бунина, которого я постоянно навещаю в Жуан-ле-Пен[1]), мне трудно было дать Вам точный ответ относительно своего рассказа. Мне очень хочется поместить его в 16-ой, сентябрьской, книге, но у меня есть выбор между тремя недоделанными рассказами. Я их спешно отделываю и не знаю, на каком остановиться (дам только один). Все же надеюсь, что Вы не будете
