огорчение и недоумение по поводу моего молчания. В этом письме она впервые подняла вопрос о своем сотрудничестве в
Н. Ж. Написала, что остракизм, к<ото>рому она несправедливо была подвержена, снят и что таким образом нет больше оснований, чтобы
Н. Ж. ее бойкотировал. Написала, что она говорила об этом с М. С. и что та ей сочувствует. Я почувствовал, что мне надо ей ответить. Надо Вам сказать, что в свое время у меня и у Т. Н. были кратковременные, но очень хорошие с ней отношения. Это было, когда мы полгода жили под Парижем (в Кламаре) в 1931 г. Тогда мы часто бывали у них, т.<о> е.<сть> у покойного Владислава Фелициановича <Ходасевича> и у Н.<ины> Н.<иколаевны> – В.<ладислав> Ф.<елицианович> был мне близкий человек, еще с Москвы. Никакого враждебного чувства к Берберовой я не питал, серьезного значения ее «грехопадению» не придавал – поэтому мне было естественно ей наконец написать. Написал я ей (теперь это было для меня возможно) в дружеских тонах, но не скрыл от нее, что на меня произвело очень тягостное впечатление ее письмо к Вам и особенно ее признание насчет ее образа мыслей в 1940 г.<оду>, который мне и сейчас непонятен. Впрочем, к этому я добавил, что, как и Адамович, я считаю, что образ мыслей – не преступление. Насчет сотрудничества ее я написал, что лично я принципиальных препятствий к этому сотрудничеству не вижу, но не скрыл от нее, что могут быть трудности ввиду настроения других наших сотрудников.
Таково было содержание моего «милого ответа», о к<ото>ром Вы меня спрашиваете[2].
С тех пор я получил от нее письмо, в котором она признает свои мысли 1940 г.<ода> «ошибкой», но очень решительно повторяет, что все, в чем ее обвиняли, было необоснованно, что никакой политической вины она за собой не чувствует и что она теперь реабилитирована. Несколько времени после того пришел от нее пакет с двумя рассказами (вернее, один довольно большой рассказ и одна небольшая повесть). Произведений Мережковского и Гиппиус я не получил. М.<ожет> б.<ыть>, их привезла М. С., но она мне пока об этом не писала и не говорила.
Очень рад, что Вы стоите за амнистию. Я вообще не любитель и не сторонник разоблачений и чисток (конечно, кроме явных и активных преступников) и думаю, что надо желать возможно более скорого изживания психологии военного времени. Лично бы мне казалось, что время для амнистии уже настало, но не возражаю против того, чтобы подождать до будущей осени, если Вы считаете это нужным. Вы правы, нам все равно надо сначала провести уже имеющуюся у нас беллетристику. Мы оказались теперь с несколькими большими вещами в портфеле редакции, и лучше их пропустить поскорее, большими кусками, чем растягивать на большое количество книжек. Зайцева, я думаю, можно будет закончить к следующей книге (кажется, Вы мне говорили, что остался только один большой отрывок). Но у нас есть еще Гуль и Яновский (последний сообщил мне, что пока он нам дал только половину романа!). Теперь уже ясно, что до следующей осени мы больше 2х книг не выпустим. Значит, даже и независимо от срока амнистии мы едва ли что новое могли бы начать печатать раньше следующей осени, т.<о> е.<сть> приблизительно ровно через год.
И повесть, и рассказ Берберовой мне понравились. Понравился мне и роман (небольшой) Газданова, полученный мною одновременно с берберовскими вещами. Но и его, я думаю, тоже придется отложить – просто по соображениям места (его придется пустить в трех книжках)[3].
Все это облегчает нашу задачу. Смущает меня поднятый Вами вопрос о разъяснениях редакции. Я не совсем представляю себе, какого рода разъяснения мы можем дать. Трудно ожидать от Берберовой или от кого-нибудь другого из согрешивших, чтобы они сами поместили «исповедь» в журнале. А нам за них «исповедоваться» и подавно неудобно. Боюсь, как бы не получилась неприятная фальшь в наших разъяснениях по этому поводу.
Единственная возможность сделать разъяснение – это если мы напечатаем посмертные произведения (так. – С. П.) Мережковского и Гиппиус. Тогда соответствующее примечание редакции будет уместным и естественным. И это же примечание может послужить в качестве нашего «манифеста об амнистии»[4]. Остальные тогда уж под него подойдут автоматически.
Я не в восторге от перспективы напечатания «Саула» Тэффи, но если М. О. ей это обещал, то, конечно, придется напечатать (у меня осталось впечатление, что мы тогда выбрали «Давида» Зайцева, как все-таки более удачную вещь (сравнительно), и решили, вместе с М. О., «Саула» не печатать). При первом чтении Крачковский[5] мне показался скучноватым (и это тоже длинно!), но перечту еще раз. Очень рассчитываю на Ваши рассказы. Напрасно Вы пишете, что это «не важно». Напротив, для журнала это очень важно.
Между прочим, где Вы оставили перед отъездом бывшие у Вас рукописи – конец «Глеба» Зайцева, рукопись Шика (о Денисе Давыдове), кажется Мочульского (о Блоке)?[6] Я не получил от Як.<ова> Бор.<исовича> <Полонского> ответа насчет Шайкевича. Я предложил взять из его воспоминаний один или два небольших отрывка, но не знаю, согласен ли на это автор. Я, признаться, не буду огорчен, если он откажется, но раз уж я запросил его согласия, то чувствую себя связанным и жду ответа.
Когда же Вы думаете вернуться? Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от себя и Татьяны Николаевны.
Ваш М. Карпович
Автограф. Подлинник. Перечеркнутый бланк. BAR. Aldanov.
№ 297. М. М. Карпович – М. А. Алданову
14–I–47
Дорогой Марк Александрович,
Давно собирался Вам написать, но, как это часто со мной теперь бывает, так замотался с разными делами, что вот до сих пор не собрался. За это время Вы, кажется, уже получили 14 кн.<игу>. Злой рок ее преследовал до конца, и она вышла с массой опечаток (вся мною тщательно исправленная вторая корректура затерялась на почте и была доставлена Раузену лишь через две недели после выхода книги!). По существу, все как будто довольны. Собрание сотрудников было интересным и оживленным. А. Ф. нападал на мою статью (все остальные, напротив, меня поддержали), но кончилось все мирно. Не обошлось без маленьких «инцидентов». Вишняк обиделся на рецензию Соловейчика (усмотрев в ней намеки на себя[1]), а Извольская (с большим основанием) – на рецензию Федотова[2]. Но и это все было улажено. Кое-кто из «староверов» ворчал по поводу статьи Маклакова (по-моему, очень интересной), и все единодушно осудили статью Вельмина, как скучную. Но в общем номер хвалили.
Я очень удручен тем, что до сих пор ничего не сдано в типографию для 15ой кн.<иги> (а уже полтора месяца прошло после выхода 14ой!). Вина не моя – у меня многое уже давно готово. Но М. С. не хочет сговариваться с Раузеном до выяснения нашего финансового положения, а оно, очевидно, все еще не выяснено. Пока получил 250 дол.<ларов> от Бахметева. Шуб написал в Евр.<ейский> ком.<итет>[3], но очевидно, ответа еще нет. Должен был вернуться из Европы Столкинд[4], но не знаю, вернулся ли (это важно для сбора денег среди «спонсоров»). Послезавтра еду на 2 дня в Нью-Йорк и надеюсь, что тогда все выяснится.
Боюсь, что теперь книга не выйдет раньше апреля, а это значит, что до лета мы уже вторую едва ли выпустим (тем более что М. С. 15–VI опять собирается ехать в Европу). По тем же финансовым соображениям М. С. считает, что книгу надо выпустить в 304 (а не 400) страниц. Боюсь, что тогда
