верным.
Прибыл в стан черниговского воинства возок митрополита Михаила. Как и в недавней войне против Ярополка и Юрия, иерархи церкви выступили миротворцами. В свите митрополита среди прочих заметил Всеволод-Кирилл епископа Григория, незаметно для других кивнул ему, уловив на устах старого приятеля едва проступившую улыбку.
Дело, кажется, улаживалось. Готов был Вячеслав уйти из Киева, о чём и велел передать через митрополита. Прискакал с Волыни довольный Павел с посланием Изяслава. Мстиславич признавал Всеволода-Кирилла великим киевским князем.
Теперь, понимая, что руки у него окончательно развязаны, стал старший Ольгович готовиться к въезду в стольный.
…Случилось это в день 4 марта 1139 года от Рождества Христова. Торжественно, в алом кафтане с золотым узорочьем, в корзне ярко-голубого цвета с серебряной фибулой у плеча, в шапке горлатной, пустив шагом статного вороного коня, пересёк Всеволод-Кирилл створы Золотых ворот.
Слуги княжеские выкатили для простонародья на улицы бочки с мёдом и вином, вокруг княжеского двора расставили столы, угощали всех желающих.
В воздух летели шапки, были среди людей такие, которые выкрикивали новому князю славу. Но понимал прекрасно Всеволод-Кирилл, что то были купленные Яруновичем и прочими боярами холопы и что киевский люд в большинстве своём не был на его стороне. Помнили смерды, ремественники, торговцы, как науськивал он половцев на города Киевской земли, как рубили его ратники их братьев, отцов и сыновей на берегах Супоя, как расстреливали из луков толпу на берегу Лыбеди. Вот и хотел теперь Всеволод-Кирилл задобрить простой городской люд, потому и лились рекой меды и вина, бросались в толпу пенязи, расставлялись столы на княжеском подворье, телеги с олом и брашном[210] разъезжали по всем концам Киева.
В соборе Софии митрополит торжественно провозгласил Всеволода-Кирилла киевским князем. Ольгович лобызал крест, давал клятву, что будет блюсти права людей, что судить и рядить станет по «Правде», что не допустит лихоимства власть имущих.
Пел хор, курился фимиам, творились молитвы. Всё было хорошо, значительно, пышно.
Сегодня Всеволод-Кирилл был на вершине могущества и власти. Понимал, конечно, что власть вышняя – это новые заботы, новая головная боль, понимал также, что удержаться здесь, в Киеве, будет стоить ему немалых трудов. Где-то в глубинах души он разумел даже и Вячеслава – не хотел тот взваливать себе на плечи тяжёлые державные заботы.
Впрочем, мысли невесёлые отметал прочь, к ним вернётся он после. Сегодня был его день, его триумф, его большая победа.
Князь улыбался, одаривал гривнами золотыми киевских бояр и своих ближних людей, бросал монеты в толпу на выходе из собора, слышал довольный людской гуд.
Солнце вешнее согревало его своими лучами, становилось от этого тепло, радостно, думалось, что сумеет он достичь ещё многого в бренной этой жизни. Впереди ждали Всеволода-Кирилла трудные годы киевского княжения.
Глава 114
В покои вдовой княгини Елены Всеволод-Кирилл направил стопы на следующий же день после занятия великого стола. Перед тем побывал он в церкви Святого Андрея, возле гроба почившего Ярополка, поставил свечу, помолился. Вспомнил прошлые совместные походы на полочан и половцев, ночи у костра, советы в княжеских палатах. Былую вражду старался не вспоминать, думалось с грустью, сколь же короток век человеческий на земле. Ведь они с Ярополком почти ровесники, всего на год с небольшим старше его был этот сын Мономаха. И вот нет его уже на белом свете. Недалёк, верно, и его, Всеволода-Кирилла, смертный час. И что оставит он после себя? Хотелось, чтоб оставил сильную державу и чтоб сынов своих устроил по-доброму. О сынах следовало подумать после.
…Княгиня Елена Аланская, в чёрном траурном платье, с красными от давешних слёз глазами, похудевшая, осунувшаяся от горя, стояла перед ним, гордо вскинув голову.
Сказала сухо, твёрдым голосом:
– Почто явился, коршун чёрный?
– Здрава будь, княгиня Елена! Не мог аз мимо пройти, не повидав тебя, – глухо промолвил сын Олега. – Скорблю с тобой вместе. Много у меня в жизни с твоим почившим супругом связано.
– Рать на Супое вспомнил?! Али как брат твой меня вязал с половцами вместях?! – Елена зло усмехнулась. – Повторю вопрос свой: почто явился?!
– Поглядеть на тебя. Красотой твоей полюбоваться. Вот уедешь или в монастырь уйдёшь, и не увижу тебя более. Скучать буду.
– Господи! Опять старая песня! – Елена топнула ногой в чёрном выступке. – Я ить не погляжу, что ты князь великий. Велю выставить тебя из моих покоев! Вот кликну гридней!
– Таких, как тот, который брата моего Глеба убил?! – Лицо Всеволода-Кирилла исказила внезапная злость.
Елена вскрикнула и отшатнулась от него.
Старший Ольгович сдержался, как умел всегда делать, и продолжил спокойно:
– Судить тебя за то злодеяние не буду. Знаю: по заслугам получил брат мой Глеб. Рассказал мне он и о челядинке твоей, и о воеводе Василии. Помню также, как Глеб в полон тебя захватил. Неправедно содеял. Хоть и жалко мне брата своего. Мог бы исправить сотворённое по злобе. Скажу так: Бог тебе судья, княгиня.
Князь заметил в глазах женщины испуг.
«Боится, что выплывет тайна рождения её сына. И не получит он стола княжеского, а она сама опозорена будет, – подумалось ему. – Но нет, не сделаю я так».
– Ты… ведал… Но то – неправда!
– Пусть. Зла ни тебе, ни чаду твоему никакого не содею, не бойся. Наоборот, стол княжеский ему дать хочу.
Елена изумлённо уставилась на него, сморщила чело, словно соображая и стараясь уразуметь, что за хитрость очередную приготовил старший Ольгович.
Всеволод-Кирилл продолжил:
– Городок есть на Днепре, называют его Новгород-Святополч. Поставлен покойным дядькой моим двухродным, Святополком Изяславичем, для переселенцев с Роси. По-иному именуют этот городок Михайловом. Михаил ибо – крестильное имя Святополка. Вот туда и посажу я сына твоего малого. С ним вместе, думаю, и ты поедешь. И от Киева недалеко, и в то же время своя волость у твоего Василька будет. Пока я жив, никто у него её не отберёт. А там он и вырастет, и сам за себя постоять сумеет.
– Подумать должна я, князь… Не верю тебе… Лукавство скрытое в словах твоих слышу, а какое – покуда не разобралась. Вот как пойму, тогда и ответ дам.
– Да какое опять лукавство? Что ты всё меня кознодеем каким-то почитаешь?! – Всеволод-Кирилл всплеснул руками. – Ну, лукав аз, да, но с тобою честен всегда был и буду. Говорил ведь: люба ты мне!
Он прикусил губу, отвернулся, глянул в окно. Во дворе дети играли в снежки, может, в последний уже раз в нынешний год. Скоро деревянные кораблики начнут пускать по талым ручьям. И среди
