Нью-Мексико. — Если когда-нибудь услышишь, что Нора привела в действие пункт о моём устранении, дай мне знать.
— Она этого не сделает.
— Нора сделает именно то, что должна.
Лёжа рядом с Эппл, слушая её дыхание, ровное и глубокое, глядя на звёзды на потолке, проецируемые от её ночника, я внезапно осознаю ещё одну мрачную истину.
Многочисленные звонки Джулиана. Его последнее сообщение: нож и Санта.
Убить Клауса!
Проклятье.
7
Осторожно выскользнув из постели Эппл, я натягиваю туфли и покидаю её комнату, мягко прикрывая за собой дверь. Брайс включил музыку — какой-то рождественский джазовый микс. Я собираюсь придумать предлог и уйти. Как у любой хорошей преступницы, у меня есть «тревожный чемоданчик» для побега. Он лежит в нише багажника, где обычно находится запаска. Если у меня есть хоть какой-то шанс сбежать, то действовать нужно прямо сейчас. У меня даже есть убежище — дом, купленный через подставную фирму, в глуши Верхнего полуострова Мичигана, и ещё одна машина, припаркованная в гараже за городом. Рано или поздно они найдут брошенную машину, дом, меня, но это даст мне время на разработку плана.
Сердце колотится от страха, но я уверена, что решение правильное. Оно назревало давно. Это моя крайняя мера. Пора уходить.
Брайс приглушил свет и развалился на диване у ёлки.
— Мне нужно идти, — уведомляю я его, направляясь к двери. — Кое-что произошло.
Обычно он не упускает шанса, чтобы отпустить пошлую шутку, но сейчас молчит. Неужели спит?
— Тебе и Эппл тоже нужно уйти. Я не могу объяснить, но прошу, доверься мне. — Он по-прежнему не отвечает. — Брайс, ты меня слышишь?
И тут я замечаю, как странно запрокинута его голова. Сколько же он выпил?
Подхожу ближе и кладу руку ему на плечо.
— Я серьёзно…
И вдруг я вижу единственное пулевое отверстие прямо посередине его лба и что диван за ним залит кровью.
Я замираю; требуется доля секунды, чтобы осознать происходящее.
Стоя у панорамного окна, я осознаю, что представляю собой лёгкую мишень, и падаю на пол, как раз в тот момент, когда пуля бесшумно проносится мимо, разбивая стильную стеклянную лампу на приставном столике. Осколки разлетаются во все стороны, один из них царапает мою кожу под глазом.
Вместо страха чувствую лишь прилив адреналина и ползу по-пластунски, стараясь держаться как можно ниже.
Как только оказываюсь в безопасном месте, подальше от окна, встаю и бегу по коридору, бесшумно проскальзываю в комнату Эппл и поднимаю её с кровати. Она цепляется за меня, как обезьянка, всё ещё спящая, её голова тяжело покоится на моём плече. Я быстро и тихо двигаюсь в главную спальню. Я безоружна, но мне «случайно» известно, что Брайс, как и многие идиоты, хранит заряженный пистолет в своей прикроватной тумбочке.
Входная дверь дома открывается и закрывается.
Думай.
Я могу ускользнуть через чёрный ход вместе с Эппл, пробежать через лес. Но я не смогу перелезть с ней через стену. Нет ни единого шанса добраться до моей машины, не получив пулю. Кто бы там ни был, они ждут именно этого. Путей к бегству больше нет. Так что единственный выход теперь — остаться и сражаться.
Я выдвигаю ящик и выдыхаю с облегчением. Вот он — плоский серый глок. Брайс любил брать его с собой на стрельбище и хвастаться своим мастерством после. Я вынимаю его из ящика, проверяю, заряжен ли он патроном в патроннике, и прячу за пояс джинсов. Оглядываюсь.
Из этой комнаты нет выхода на задний двор, а медленные шаги в коридоре становятся всё громче. Я перемещаю нас в огромную гардеробную, затем кладу Эппл на ковровое покрытие за центральным островком, где Брайс хранит свою непристойную коллекцию часов, ремней, нижнего белья и носков в аккуратной башенке из ящиков. Эппл ворочается и сворачивается клубком.
— Папочка? — бормочет она.
Я снова путешествую во времени: спрятавшись в шкафу в Чёрную пятницу, наблюдаю, как мой отец убивает маму. Застываю в ужасе, парализованная шоком, пока мой мир рушится. Я вижу, как жизнь покидает её добрые карие глаза, которые из любящих становятся пустыми.
Я прокручивала этот момент в голове бесчисленное множество раз. Что я могла сделать? Должна ли была что-то сделать?
— Вы были ребёнком, — повторяет доктор Блэк, когда эта тема всплывает, что происходит довольно часто. — Вы ни в чём не виноваты. Вы были бессильны. Беззащитны. Таково состояние детства. Мы во власти выбора наших родителей.
Возможно, доктор Блэк, узнав правду о моей работе, сказала бы, что я, по сути, убиваю своего отца и мщу за маму, снова и снова. И вот теперь, спустя столько лет, я наконец осознаю, что невозможно повернуть время вспять и исправить эту вселенскую несправедливость. Моя недавняя депрессия — на самом деле всего лишь скорбь.
«Мне кажется, Пейдж, твоё сердце больше не лежит к этому».
Но, возможно, правда в том, что моё сердце, впервые за тридцать лет с того рокового вечера, по-настоящему здесь.
Я снимаю с вешалки один из пиджаков Брайса и накрываю им Эппл. Она спрятана, пока в безопасности за островком. Занимаю позицию в темноте справа от двери и жду.
8
— Ты всё ещё любишь его? — спросила как-то доктор Блэк.
— Не знаю, любила ли я его вообще. — Ещё одна ложь. Возможно, я слишком сильно любила Джулиана.
В своих воспоминаниях, а порой и во снах, я возвращаюсь в тот убогий мотель в Нью-Мексико, где-то между Санта-Фе и Альбукерке, вдали от цивилизации. Мотель «Крепкий сон», стоящий у безлюдной просёлочной дороги, обветшалый и почти пустой, с единственной машиной на парковке.
Когда я приехала, Джулиан уже ждал. Он поднялся со стула, с которого, очевидно, наблюдал за окном. Выглядел он растрёпанным и уставшим.
— Не думал, что ты приедешь.
— Я почти передумала.
— Я больше так не могу, — признался Джулиан. Я почувствовала укол грусти, но и облегчение, решив, что он заканчивает наши отношения. Но он обвёл рукой убогую комнату и заявил: — Я хочу жить с тобой, настоящую жизнь.
— Что это значит для тебя? — спросила я. — Как нам построить настоящую жизнь, учитывая то, кто мы есть?
Он покачал головой.
— Мы ведь больше, чем это, разве нет? Больше, чем наша работа. Я могу быть лучше. Заниматься чем-то лучшим. Ты права. Во многом.
— Так ли это? Являемся ли мы чем-то большим? Мы же не бухгалтеры и не юристы, которые ищут лучший баланс между работой и личной жизнью.
Джулиан улыбнулся, услышав это, и
