знак верности ало-класси.
— Да, капитан!
— Сопроводи этого паршивца в карцер, а вечером, перед ужином, на плац.
— Прикажете ротному всыпать ему плетей? — с почтительной осторожностью уточнил капрал.
— Нет. Я сам им займусь, — ответил капитан и посмотрел на воспитанника холодно и угрюмо. — У меня остался всего год, чтобы сделать из него человека.
Ро выдержал его взгляд и молча последовал за конвоиром. Не имея ни малейшего желания видеть это здание и прочие строения корпуса, он смотрел себе под ноги. Сам зашёл в карцер, сам задвинул решётку, лёг на жёсткую нару, уставился в потолок. Стоило вдоволь на спине належаться, потому что потом очень долго не сможет. Вне зависимости от количества и силы ударов будет очень и очень больно. Сначала во время показательной экзекуции, потом долгие дни и ночи, пока кровавые полосы не зарубцуются и лишь спустя пару месяцев перестанут зудеть.
Всё это Ро уже проходил. Тогда он был мал и наивен. Верил в возможное чудо, что всё это не взаправду, что выйдет офицер с блестящими нашивками и отменит жестокий приказ… А потом его секли, и он кричал, изо всех сил стараясь не заплакать, но невозможно было стать взрослее и сильнее вот так внезапно по одному лишь упрямому желанию. Теперь он стал старше и иллюзий не питал. Сначала разденут до пояса, свяжут руки и поднимут к рее, чтобы стоял прямо, практически висел. Потом исполосуют, наложат швы, дадут неделю отлежаться, затем неделю лёгкого труда, а там уже и не посмотрят, что у кадета что-то там болит. Бегай, прыгай, ползай, карабкайся, сражайся, отжимайся, приседай, таскай тяжести, а на уроках сиди прямо по многу часов.
В иной день Роваджи настигло бы чувство кромешной безысходности, но именно сегодня он наконец-то обрёл надежду. Надежду и несвоевременное ликование. Не было у капитана года. Совсем скоро тот, кого с первого дня прозвали Халасатцем, наконец-то вернётся домой.
Дрейф
Халасатская наглость вполне могла состязаться с расчётливостью, но обе уступали жадности.
— Три сардины, — повторил перекупщик на случай, если посетитель не расслышал.
— Сколько? — переспросил Роваджи. Ему хотелось расхохотаться, но сильнее — заехать дельцу по мерзкой физиономии. — Это же золото!
— Ну, да. Червонное. И весом ничего так, — согласился мужчина средних лет, приглаживая промасленную бородку. — А камушки фальшивые. Стекляшки поди.
— Да хрен с камнями! Три сардины за золото? Это грабёж!
Обычно Ро вёл себя скромнее и не срывался на людях, но в эту паршивую лавчонку его привела нужда. Он уже второй день ничего не ел, не считая одной перезрелой груши, а тело болело так, что можно было не мечтать о работе. Расставаться с кулоном не хотелось, и вор расшиб о стену кулак, когда осознал, что придётся. Он рассчитывал выручить серебра, набить живот и отлежаться на постоялом дворе. И при этом ему должно было хватить на то, чтобы убраться из Синебара хоть по реке, хоть в дилижансе. Но, Ликий погуби, три сардины⁈
— Это не грабёж, молодой человек, — спокойно и вкрадчиво произнёс перекупщик. — Грабёж — это то, каким способом ты получил эту вещицу. Не нравится моя цена? Так иди в другую лавку. Думаю, там, завидев твою разбитую рожу, торговаться не станут и сразу кликнут стражу. Ну так что? Три сардины?
— Иди в жопу! — осклабился Ро и вышел, громко хлопнув за собой дверью.
Его дерзостное «проживу сам» обещало продлиться ещё пару суток и закончиться в помойной канаве. Города он не знал. Ему было четыре, когда они с матерью здесь жили, пока не перебрались в Ангру. Помнил только причудливые крыши, бесконечные кварталы и что окна в десяти футах напротив друг друга, отчего соседи всегда ближе, чем хотелось бы. Тогда Ро всего этого не понимал. Ему и самому было любопытно таращиться, высматривая, как живут люди, но мать прикрикивала, чтобы закрыл ставни, и плотнее запахивала халат под чьё-нибудь улюлюканье. В те годы они проводили много времени вместе, но стоило сыну подрасти — его всё чаще выставляли на улицу, где он и проводил беспечное детство. Теперь же у него только улица и осталась.
Кулон в виде ножниц вёл себя тихо. Он больше не вертелся и не вибрировал. Если в нём и оставалось волшебство, то не желало развлекать фокусами всяких невежд. Можно быть и приветливее с новым хозяином, а то променяет на горстку монет или, не ровён час, переплавит! Кусок золота сбагрить легче, чем экстравагантную цацку. А камни, пусть и фальшивые, но всё равно можно попытаться продать. Блестят благородно — и сам повёлся.
Нацепив кулон и спрятав за пазухой, Ро побрёл вдоль однотипных лавок, обходя глубокие лужи. Сдаваться не стоило. Везёт лишь тем, кто не опускает рук. Взгляд искал возможности: широко разинутую сумку с какими-нибудь ценностями, зазевавшегося торговца у ящика сочных слив, оброненную в грязь монету. Наградой ему стала одна единственная ржанка на дне деревянной миски, что стояла подле закутанной в выцветшее покрывало старухи — слепой, судя по бельмам. Обирать такую было ниже его достоинства, и Ро раздражённо свернул в проулок, выискивая, где бы забраться на крышу.
Хотелось погреться в лучах солнца, пока его не заволокли тучи. В Халасате не бывало безоблачных дней, но несколько часов тепла иногда случалось. Не таверна с потрескивающими жаровнями, но тоже сгодится. Главное — дать отдых побитым бокам и немного успокоиться. Холодная голова всегда лучше горячей, если только не болтается в петле.
Время шло, и надо было что-то решать, а ещё одного вызова Ро не хотел. Не каждый же день дёргать богов! Нужно и своей головой думать. Достать денег, поесть, убраться подальше. Придётся воровать. Лучше дождаться темноты и наведаться в чьё-нибудь окно. Жаль ловкостью вор не мог теперь похвастаться. Убегая от расфуфыренного колдуна, он был слишком опьянён успехом, чтобы осознавать последствия ночных приключений. Наутро болело всё. Тело расцвело огромными синяками, ссадина на губе покрылась грубой коркой, а под глазами темнели круги цвета не самого свежего трупа. Спустя день лучше не
