Веринтису сразу как кость срастётся! Пошли прочь с глаз моих! Я вами позже займусь. А ты стой где стоишь! — заорал капитан на шагнувшего было Роваджи. — Думаешь, легко отделаешься?
Как только другие кадеты, а следом за ними и пара надзирателей удалились, офицер встал и обошёл стол, чтобы нависнуть над подопечным, а потом начал медленно расхаживать вокруг. Форма цвета глубокого моря резко контрастировала с белизной волос. Кадетские или гражданские одежды смотрелись куда как мягче и приветливее, избегая кричащих оттенков. Но военные всем своим видом противостояли покою. Их было видно издалека, а золотые и серебряные нашивки блестели, как полуденное солнце. Это должно было прельщать восторженных мальчишек, но Ро первый десяток лет провёл в стране гроз, где бросать пыль в глаза умел даже самый бездарный башмачник. Ни с лоснящимися шёлком и бархатом сидами, ни с их пёстрыми лакеями ало-класси тягаться не могли.
И всё же задача у формы была иная. За простотой линий скрывалась практичность и неистребимая приверженность строгим порядкам, которая отпечатывалась на лицах офицеров, и порой казалось, что все они — единый, целостный организм. Совершенный в своей надменности и убеждённый в своём превосходстве. Капитан наверняка умел мечтать и улыбаться, но не делился этими сокровищами с кадетами. В глазах его обитал лёд и, когда офицер злился, этот лёд сменялся пеклом. Пеклом и никогда — теплом.
— Вот как ты, значит, проблемы решаешь? Это уже не шутки. В уставе есть статья за членовредительство.
Ро стоял, не поднимая глаз, и помалкивал.
— Я о твоей судьбе уже четвёртый год пекусь. Доказываю командованию, что голова у тебя работает, что стоит подыскать ей достойное применение. И чем ты мне отплачиваешь? — резкий подзатыльник заставил кадета качнуться и тут же снова вытянуться по стойке «смирно». — Последний год, Роваджи. Каждому из вас положено не щадить времени и сил. Ты хоть понимаешь, чем грозит Веринтису этот перелом?
Выдержка дала слабину, и Ро оскалился. Плевать он хотел на Верина и его будущее! Как любому полноправному алорцу плевать на судьбу полукровки.
— Его никто не заставлял!
Новая оплеуха оказалась сильней. В ухе зазвенело, загудело, а потом по виску и щеке расползлась колючая боль.
Капитан коротко фыркнул и покачал головой. С гримасой презрения он молчал с десяток ударов сердца, сдерживая упрёки за стиснутыми челюстями. Ро отрешённо пялился в пол, остервенело сжимая кулаки, но хватило его ненадолго — вскинул подбородок, скривил губы и встретил взгляд командира пристальным, бросающим вызов взглядом.
— Наглости тебе не занимать! Поди и смелости. Это хорошо, не бывать трусам в моих казармах. Но второе качество, которое я не потерплю, — неблагодарность. Или забыл, как тебя привели сюда впервые? Рыдающего из-за того, что от мамки оторвали! «Позорище», — сказал мне тогда лейтенант и предложил тебя выпороть. Помнишь, что было тогда? Три дня! Три пекловых дня я приказал не трогать тебя и дать время усвоить порядки. Да я родному сыну такой блажи не позволил бы! А работы в конюшнях? Думаешь, это тебе по заслугам? Когда тебя следовало пороть, я отправлял чистить лошадей, лишь бы ты поменьше мозолил глаза своим недругам. И чтобы синяки хоть иногда успевали сходить! И вот она твоя благодарность⁈
Ро продолжил молчать. Командир корпуса и правда обходился с ним мягче ротного и прочих офицеров, но всё равно несправедливо. А подобными речами убивал всякую приязнь в зародыше.
— Каждый алорец посвящает жизнь тому, чтобы стать лучше и вознестись. А такой, как ты, — алорец наполовину, должен прилагать вдвое больше усилий, — не преминул напомнить капитан. — Детство почти кончилось. В армии никто не станет делать поблажек. Если ты всецело не отдашься службе и не научишься простому товариществу — не протянешь и дня. Видит Коллас, я как мог пытался тебя наставлять. Но ты упрям, как дикий осёл! Может выглядишь ты, как алорец, но кровь у тебя дурная. А ты и рад свою дурь выпячивать! Нет чтобы смирению и благодарности поучиться, как остальные, и молить Колласа, чтобы однажды быть принятым за своего.
Подобные упрёки приходилось слышать так часто, что у Ро должен был выработаться иммунитет. Увы. Как он ни пытался отвлечься, отчитывая минуты, когда же его наконец накажут и пошлют прочь, в груди становилось до боли тесно. И, чтобы отогнать чувство собственной ничтожности, на защиту рассудка становилась рычащая ненависть.
— Ну и что мне с тобой делать? Как ты собираешься искупать вину? — после тирады обличающих слов спросил капитан.
— Пойду в карцер да хоть на неделю и буду каждый день молиться светлому Колласу, прося прощения за то, что родился таким недостойным и обещая больше не порочить избранный им народ, — монотонно выдал кадет.
Дерзость не всегда шипела в нём гадюкой. Порой она дышала степенным хладом, просачиваясь сквозь многократно искалеченное терпение.
— Будь это очередная драка, Роваджи, так бы оно и было. Но Коллас дал тебе недюжинный ум, и мне не нравится, каким образом ты его используешь.
Капитан ткнул указательным пальцем кадету в висок, заставляя того насупиться. Ро ненавидел, когда к нему прикасались, и речь не о материнских объятиях или рукопожатиях. Он терпеть не мог, когда нарушали его и без того эфемерные границы и демонстрировали всю его беспомощность. Слова способны ранить больнее кулаков, но существовала особая форма насилия, более утончённая жестокость, к которой повсеместно прибегали те, кто был наделён властью или просто оказывался сильнее. С синяками и ссадинами Ро не ощущал себя настолько униженным, чем когда его шутливо трепали за щёку или давали щелбанов.
— Сегодня ты убеждаешь соратника прыгнуть с крыши, а завтра по твоей вине полетят головы твоих наставников. Ваши жизни принадлежат Колласу и Алуару. Вы не можете распоряжаться ими и, тем более, рисковать ради мальчишеских забав.
— Я не виноват, что Верину напекло голову этим вашим Колласом! — ожесточённо, но вполне осознано произнёс Роваджи. — А может ему, как и мне, просто тошно от вашего воспитания!
Капитан замахнулся, но остановился, а потом и вовсе опустил руку.
— Капрал! — выкрикнул он так, что уже через мгновенье в дверь вбежал встревоженный помощник и отсалютовал
