тебе позаботятся, обеспечат будущее, дадут достойное образование. Заведёшь друзей».
Слова, слова, слова. Причины и оправдания. Но в Ангре можно было найти работу, напроситься к кому-нибудь в помощники. Можно было урвать подсохший ломоть хлеба в праздничный день у храма. Украсть, в конце-то концов! А если совсем беда — всегда есть шанс убежать и спрятаться, и ни стража, ни разъярённый лавочник, ни хулиганы не найдут тебя в огромном лабиринте улочек и дворов.
А здесь красиво одевали в национальную изящную форму, пока ещё лишённую цветов. Ни охра, ни сирень, ни морская волна — только белый и серо-коричневый. Прилежные рубашки, смиренные ко́таны с прямыми разрезами по бокам до узких поясов, переходящих в ремни портупеи, удручающе узкие штаны, длиннющие ботфорты, чтобы удобнее было припадать на колени, шершавые перчатки для фехтования — всё предельно одинаковое, кроме, разве что, одной детали. Полукровкам полагалось носить красные повязки на левой руке, чтобы любому издалека было очевидно их презренное происхождение. Ещё здесь были трёхразовое питание и кружка молока со сдобной булкой перед сном, сезонные поездки на море, регулярные построения, военная подготовка, воспитание через труд, армейская дисциплина, жёсткий свод правил и наказаний, безоговорочная стабильность и определённое будущее. Однако здесь не было ничего личного и частного: ни вещей, ни судеб, ни стремлений, и кто-то уже давно решил за тебя, как будешь выплачивать долг отечеству. А что касается образования — учили, в основном, убивать и как не умереть, убивая.
Ро не держал зла на мать за вечно оборванный вид, за недоедание временами, за побои, которые иногда устраивали её дружки, и за ту тяжёлую лихорадку, едва не унёсшую его жизнь, но вот это обеспеченное будущее он простить ей не мог.
— Сам прыгнешь или помочь?
Оглядываться не хотелось, как и смотреть вперёд. Ещё один ужасный год, и детство закончится. А там и взрослая жизнь, настоящая служба, война. Безустанные набеги на желтоглазых демонов, и попробуй только замешкаться в реальном бою. Солдат натаскивали так, чтобы те боялись командира сильнее завесы стрел или пушечных ядер, летящих в их белоголовые ряды. За серьёзные провинности несчастных прогоняли через строй, порой не раз и не два, и каждый соратник обязан был ударить нарушителя палкой. Поговаривали, что не проходило и нескольких минут, как на смутьяне не оставалось живого места. Такие вскоре умирали в муках от страшных увечий.
Ро полагал, что не боится смерти, но от подобного будущего его пробирал ужас. Бессмысленное существование, пропитанное ненавистью и безысходностью. С такими перспективами прыжок с казармы покажется выходом.
— Эй, Бродяга! Здесь даже для тебя далековато, не находишь?
С такой высоты Ро ещё никогда не падал, но подозревал, что переломов не избежать. Лучше послать задир и снова подраться. Пара ссадин против серьёзных травм или даже смерти. Однако капитан обещал неделю карцера, если кадет снова попытается решить спор кулаками.
«Учись договариваться», — таким было его последнее наставление.
Только поэтому Ро всё ещё не дерзил, хотя придумал своим преступным халасатским умом уже не одну острую фразочку. Уж чего-чего, а знаний у него было гораздо больше, чем у сверстников. Он научился читать раньше, чем эти белобрысые болваны впервые подержали шпагу!
— Спорим допрыгну? — предложил Ро, повернув ухмыляющееся лицо в сторону шестой казармы.
— Не допрыгнешь! — возмутился Сарвиан.
— Да пусть прыгает, — усмехнулся Верин, предвкушая развлечение. — На что спорим-то?
— Если допрыгну, вы следующие, — предложил Халасатец, мысленно оценивая расстояние. — Если, конечно, не струсите.
— А если не допрыгнешь?
— То, очевидно, сломаю шею. Но тогда больше не увижу ваших рож, так что, считаю, все будут в выигрыше!
Ро было искренне плевать на сверстников, на их постоянные дрязги и на возможность размозжить голову. Важным было лишь то, что он для себя решил. Вызов, который он только что себе бросил: если сможет допрыгнуть до шестой казармы, то обязательно выберется отсюда. Ну а если упадёт… Что ж, значит, он ещё не готов. Но лучше умереть прямо здесь и сейчас, чем ещё год провести в этой тюрьме с видом на красные горы!
— Идёт. Только ты не допрыгнешь, а Сар подтвердит, что никто никого не толкал, — высказал Верин очевидное.
Прежде они постоянно ругались и дрались, а теперь не подали бы друг другу руки, даже если бы один из них висел на краю пропасти. Вражда убивала детей, делая раньше времени взрослыми.
Достаточно слов и причин, пришло время для выбора. Ро отступил на несколько шагов для разбега. Ему не было дела до мнения других: доказывать что-либо следовало только себе самому. А это не менее сложно и важно. Внизу лишь камни чужой страны, обиды и разочарования. Впереди далёкая крыша, обещающая свободу. Волнение воспламенилось в азарт и пронеслось вместе с кровью по венам. Рывок, толчок опорной ногой и прыжок в неизвестность.
* * *
— Никто его не толкал! Сам, дурак, прыгнул.
Капитан гневно посмотрел на Верина, словно хотел прибить на месте, и снова перевёл взгляд на зачинщика.
— Ты у меня из карцера до самого выпуска не выйдешь! Ясно тебе, Роваджи?
— За что? Я вообще на другой крыше стоял! — возмутился Халасатец, стараясь не смотреть на увечья упавшего.
По справедливости, Верин довольно легко отделался. Пара месяцев на костылях — никакой строевой и физических нагрузок. Подежурит на кухне — благодать. Однако Ро всё же испытывал угрызения совести. Шутки шутками, но всё могло обернуться трагедией. Кто же знал, что дуралей не сдрейфит? Никогда не стоит ставить против безмозглой алорской гордости!
— А на распределении я тебе такую рекомендацию напишу, что тебя даже в пехоту не возьмут! Будешь до старости полы драить и выгребные ямы копать! Слышишь меня? Провокатор! — продолжал ругаться капитан. На его высоком лбу вздулись вены и, кажется, даже пульсировали.
— Вот и правильно! Нечего ему делать в ало-класси! Он вообще не алорец! — в сердцах поддержал Сарвиан, всё это время стоически вынося повисшего на нём приятеля.
— Молчать! Тридцать ударов и по трое суток! Тебе сию же минуту, а
