к стойке. Он здоровый, застенчивый мужик, в городе его мало кто знает, хотя он вроде всем нравится. Его подруга приехала из Мэна проводить его, и ей это даётся тяжело — глаза красные, она держится за него так, будто может физически не пустить на борт. Мёрф заканчивает обматывать свёрток скотчем и просит Крис подбросить его по делу. Он хочет забрать фильмы. Салли разговаривает с Багси в углу, и все поздравляют старшего сына Этель, Расти, со свадьбой на следующей неделе. Большинство людей в этой комнате к тому времени будут за тысячу миль отсюда, в Северной Атлантике.
Крис и Мёрф возвращаются через десять минут с картонной коробкой, из которой вываливаются кассеты. На «Андреа Гейл» есть видеомагнитофон, и кто-то с другого судна отдал Мёрфу фильмы. Альфред сжимает в огромной руке бутылку пива и всё ещё бормочет, что не хочет идти. Салли говорит то же самое: он стоит в жёлтом дождевике у бильярдного стола и рассказывает Багси, что у него дурное предчувствие насчёт этого рейса. Всё дело в деньгах, говорит он; если бы не деньги, я бы и близко к этому не подошёл.
— Ладно, парни, — говорит Билли. — По последней.
Все опрокидывают по последней.
— Ладно, ещё одну, — говорит кто-то.
Все выпивают ещё по одной. Бобби пьёт текилу. Он стоит рядом с Крис, уставившись в пол, она держит его за руку, и оба почти не разговаривают. Подходит Салли, спрашивает, всё ли у них будет в порядке. Крис говорит: да, конечно, всё нормально, — а потом: вообще-то не уверена. Вообще-то нет, думаю, не будет.
Шестеро мужчин уходят на месяц, и такое чувство, будто жизнь сворачивает куда-то в новую пустоту, откуда они могут уже не вернуться. Этель, стараясь держать себя в руках, обходит комнату и обнимает всех мужчин. Единственный, кого она не обнимает, — Альфред, потому что плохо его знает. Бобби спрашивает мать, можно ли забрать цветной телевизор, который висит над стойкой. Если Билли не против, говорит она.
Билли поднимает голову.
— Этель, — говорит он, — пусть берут телевизор, но если будут пялиться в него вместо работы, он полетит за борт.
— Ладно, Билли, ладно, — говорит Этель.
Подруга Билли замечает синяк Бобби из-под козырька его кепки «Бадвайзер» и бросает взгляд на Крис. Она из тех, кто считает, что женщины не бьют своих мужиков.
— Вы, северные девчонки, — говорит она.
— Я не нарочно, — говорит Крис. — Так вышло.
Теперь слишком поздно давать задний ход. Не в буквальном смысле — любой из них всё ещё мог бы выбежать за дверь, — но люди устроены не так. В общем и целом, они делают то, чего от них ждут другие. Если бы кто-то из экипажа сейчас отказался, он бы просидел месяц, а потом пошёл бы либо на вечеринку в честь возвращения, либо на панихиду. И то и другое было бы ужасно по-своему. Половина команды предчувствует беду, но всё равно идёт; они перешли какую-то невидимую черту, и теперь даже самые отчаянные предчувствия их не спасут. Тайн, Пьер, Салливан, Моран, Мёрфи и Шатфорд идут на Большую Ньюфаундлендскую банку на «Андреа Гейл».
— Ладно, — говорит Билли. — Пошли.
Все выходят через большую деревянную дверь. Дождь прекратился, и на западе даже виднеются клочки чистого неба. Бледная, позднелетняя голубизна. Крис и Бобби садятся в её «Вольво», Альфред с подругой — в свою машину, остальные идут пешком. Они пересекают Роджерс-стрит через нетерпеливый поток пятничного вечернего трафика, а потом сворачивают вниз через ворота в сетчатом заборе. За «Роуз Марин» стоят топливные баки на железных эстакадах, лодки на зимнем хранении укрыты брезентом, висит потрёпанная табличка «Лодочный двор Картера». На одном из баков нарисована пара горбатых китов. Крис проезжает мимо группы — шины хрустят по гравию — и останавливается перед «Андреа Гейл». Судно пришвартовано к небольшому причалу за Old «Порт Сифудз», рядом с пожарным катером и береговой топливной колонкой. Бобби смотрит на неё.
— Я не хочу туда, — говорит он. — Правда не хочу.
Крис обнимает его на переднем сиденье «Вольво», всё её имущество — на заднем. Ну так не ходи, говорит она. Ну и к чёрту. Не ходи.
— Надо идти. Деньги; надо.
Билли Тайн подходит и наклоняется к окну. Ты будешь в порядке? — спрашивает он. Крис кивает. Бобби с трудом сдерживает слёзы и отворачивается, чтобы Билли не видел. Ладно, говорит Билли Крис. Увидимся, когда вернёмся. Он идёт по причалу и спрыгивает на палубу. Потом подходит Салли. Он знает Бобби почти всю жизнь — без Бобби он бы, наверное, вообще не пошёл в этот рейс — и теперь за него переживает. Переживает, что Бобби как-то не выдержит, что рейс — огромная ошибка. У вас всё нормально? — говорит он. — Точно?
— Да, нормально, — говорит Крис. — Нам просто нужна ещё минутка.
Салли улыбается, хлопает по крыше машины и уходит. Багси и Мёрфу не с кем задерживаться, и они без промедления поднимаются на борт; теперь у причала только две пары в своих машинах. Альфред отрывается от подруги на переднем сиденье, выходит и идёт по причалу. Его подруга оглядывается, плача, замечает Крис в «Вольво». Проводит двумя пальцами по щекам — «да, мне тоже грустно» — и просто сидит, и слёзы текут по её лицу. Ждать больше нечего, говорить больше нечего. Бобби старается держаться ради пятерых на борту, но Крис не старается.
— Ну, мне пора, — говорит он.
— Угу.
— И, Кристина, знаешь, я всегда буду тебя любить.
Она улыбается ему сквозь слёзы.
— Да, знаю, — говорит она.
Бобби целует её и выходит из машины, всё ещё держа за руку. Закрывает дверь, улыбается ей в последний раз и идёт по гравию. Как помнит Крис, он ни разу не обернулся и всю дорогу прятал лицо.
ПОЧТИ сразу после открытия Нового Света европейцы начали его облавливать. Через двенадцать лет после Колумба француз по имени Жан Дени пересёк Атлантику, отработал на Большой Ньюфаундлендской банке и вернулся домой с трюмом, полным трески. Через несколько лет португальских судов на банке стало так много, что их король был вынужден ввести импортную пошлину, чтобы защитить своих домашних рыбаков. Говорили, что треска у берегов Ньюфаундленда шла таким плотным косяком, что тормозила корабли.
Настолько плотным косяк, конечно, не был, но пересечь ради трески Атлантику определённо
