складывали в отдельные вёдра; в конце дня шкипер заносил цифры в журнал, а языки выбрасывал за борт. Трюм набивали пару месяцев — рыбу либо сушили, либо, позднее, хранили во льду — и шли домой. Некоторые капитаны, попав на косяк, не могли остановиться и грузили судно, пока палуба не уходила почти под воду. Это называлось «загрузка по ватерлинию», и в непогоду такое судно оказывалось в смертельной опасности. Обратный путь занимал пару недель, и рыба оседала под собственным весом, выдавливая из себя лишнюю влагу. Команда откачивала воду за борт, и перегруженные банковские шхуны постепенно всплывали из моря по мере приближения к порту.
К 1760-м годам Глостер имел семьдесят пять рыболовных шхун — примерно шестую часть новоанглийского флота. Треска была настолько важна для экономики, что в 1784 году деревянную скульптуру — «Священную треску» — повесили в Капитолии Массачусетса по инициативе богатого политика по имени Джон Роу. Доходы от одного лишь новоанглийского тресколовства ко времени Революции превышали миллион долларов в год, и Джон Адамс отказался подписывать Парижский мирный договор, пока британцы не предоставят американцам право ловить рыбу на Большой Ньюфаундлендской банке. Итоговое соглашение гласило, что американские шхуны могут свободно ловить в канадских территориальных водах и сходить на берег в безлюдных частях Новой Шотландии и Лабрадора для засолки и сушки улова.
Треска делилась на три категории. Лучшую, так называемую «дюнную рыбу», ловили весной и отправляли в Португалию и Испанию, где она стоила дороже всего. (В лиссабонских ресторанах до сих пор подают бакалау — сушёную треску.) Следующий сорт продавали на внутреннем рынке, а худший — «отбросную рыбу» — использовали для кормления рабов на карибских сахарных плантациях. Глостерские торговцы уходили в Карибское море с трюмами, набитыми солёной треской, и возвращались с ромом, патокой и тростниковым сахаром; когда британцы перекрыли эту прибыльную торговлю во время войны 1812 года, местные капитаны просто выходили в безлунные ночи на судах поменьше. Промысел на банке Джорджес открылся в 1830-х, первая железнодорожная ветка дошла до Глостера в 1848 году, и тогда же появились первые ледовые компании. К 1880-м — расцвету рыболовных шхун — в глостерской гавани стояло четыре-пять сотен парусников. Говорили, что до Роки-Нек можно дойти по палубам, не замочив ног.
Треска была благословением, но сама по себе не объяснила бы такого богатства. В 1816 году рыбак с мыса Энн по имени Абрахам Лурви изобрёл макрелевый джиг, насадив стальной крючок на каплевидный кусок литого свинца. Свинец не только служил грузилом, но и, дёргаясь вверх-вниз, становился неотразимым для макрели. После двух веков наблюдений за этой неуловимой рыбой, проходившей такими плотными косяками, что вода меняла цвет, новоанглийские рыбаки наконец нашли способ её ловить. Глостерские капитаны забросили федеральную субсидию на треску и пошли к острову Сейбл, выставив людей на краспицы высматривать характерное потемнение воды — признак макрели. «Косяк!» — кричали они, судно разворачивалось против ветра, и в воду летела молотая рыбная приманка — «прикорм». Чем протухшей был прикорм, тем лучше привлекал рыбу; запах гнили по ветру означал, что где-то наветренней идёт макрелевая шхуна.
Джиг на макрель работал хорошо, но рано или поздно янки должны были придумать что-нибудь поэффективнее. В 1855 году изобрели кошельковый невод — сеть длиной 1300 футов из просмолённой бечёвки, с грузилами по нижнему краю и пробковыми поплавками по верхнему. Невод укладывали в дори, которую буксировали за шхуной, и когда обнаруживали рыбу, дори быстро обводила косяк и стягивала сеть. Сеть поднимали на борт, рыбу потрошили, обезглавливали и бросали в бочки с солью. Иногда косяк ускользал прежде, чем сеть затягивалась, и экипаж вытаскивал пустоту — «водяной улов»; в другие разы сеть была так полна, что её едва удавалось поднять лебёдкой.
Кошельковый лов считался тогда занятием почти щегольским, и вскоре тресколовы изобрели собственный аналог. Он назывался бочковый ярус, и если он эффективнее убивал рыбу, то и людей убивал эффективнее. Теперь рыбаки работали не с борта шхуны, а уходили от неё в шестнадцатифутовых деревянных дори. Каждая дори несла полдюжины трёхсотфутовых ярусов, уложенных в бочонки, с наживлёнными крючками. Экипажи выгребали утром, выставляли ярусы и выбирали их каждые несколько часов. На каждой дори — тысяча восемьсот крючков, на каждой шхуне — десять дори, во флоте — несколько сотен судов. У донной рыбы было по нескольку миллионов шансов в день погибнуть.
Однако выбирать треть мили яруса со дна — работа каторжная и в плохую погоду смертельно опасная. В ноябре 1880 года двое рыбаков, Ли и Дивайн, вышли на дори от шхуны «Дип Уотер». Ноябрь на Большой Ньюфаундлендской банке страшен на любом судне, а на дори — чистое безумие. Их накрыло боковой волной при выборке яруса, и обоих выбросило за борт. Дивайн сумел вскарабкаться обратно в лодку, но Ли, утянутый вниз сапогами и зимней одеждой, начал тонуть. Он ушёл на несколько саженей, когда его рука нащупала ярусный линь, уходивший к поверхности. Он стал подтягиваться.
Почти сразу правая рука напоролась на крючок. Он рванул руку, оставив на зазубренном стальном жале кусок пальца — как кусок селёдки на наживке, — и продолжал тянуть себя вверх, к свету. Наконец он вынырнул и перевалился обратно в дори. Лодка была почти полна воды, и Дивайн, отчаянно вычерпывавший, не мог ему помочь. Ли потерял сознание от боли, а когда очнулся, схватил ведро и стал вычерпывать тоже. Надо было опорожнить лодку до следующей волны. Через двадцать минут опасность миновала, и Дивайн спросил Ли, не нужно ли ему вернуться на шхуну. Ли покачал головой и сказал, что надо закончить выборку. Следующий час он тянул снасть из воды изувеченной рукой. Таков был дориевый промысел в годы его расцвета.
Бывают, впрочем, смерти и пострашнее той, что едва не настигла Ли. Тёплые воды Гольфстрима встречаются с Лабрадорским течением над Большой Ньюфаундлендской банкой, и в результате возникает стена тумана, налетающая без всякого предупреждения. Экипажи дори, выбиравшие снасть, попадали в туман и просто исчезали. В 1883 году рыбак по имени Говард Блэкберн — до сих пор герой Глостера, местный аналог Поля Баньяна — потерял своё судно и провёл три дня в открытом море в январскую бурю. Его напарник по дори умер от переохлаждения, а Блэкберну пришлось заморозить собственные руки на рукоятках вёсел, чтобы продолжать грести к Ньюфаундленду. В итоге он потерял все пальцы. Он добрался до безлюдного берега и несколько дней блуждал, прежде чем его нашли.
Каждый год приносил историю выживания, почти столь же
