и пора было уходить, а им не хватило ни времени на берегу, ни денег. Последним утром мы проснулись в «Гнезде», потому что нас совсем развезло, и у Бобби был этот огромный фингал — мы немного подрались, ну физически, — это был алкоголь, поверьте. Теперь я об этом думаю и не верю, что отпустила его в море в таком виде. Не верю, что отпустила его в море с подбитым глазом.
В 1850 году Герман Мелвилл написал свой шедевр — «Моби Дик», основанный на собственном опыте плавания на китобойном судне в Южных морях. Книга начинается с того, что рассказчик, Измаил, бредёт сквозь метель по Нью-Бедфорду, штат Массачусетс, в поисках ночлега. Денег у него немного; он проходит мимо одного заведения — «Скрещённые гарпуны» — и решает, что там «слишком дорого и весело». Следующее заведение называется «Меч-рыба», но и оно излучает слишком много тепла и добродушия. Наконец он набредает на «Кашалот». «Свет казался тусклым, — пишет он, — а обветшалый деревянный домишко выглядел так, будто его привезли откуда-нибудь с пожарища, и вывеска скрипела так жалобно и бедно, что я подумал: вот самое подходящее место, чтобы дёшево переночевать и выпить лучшего горохового кофе».
Чутьё его не подвело: его накормили горячим и уложили в одну кровать с каннибалом из Южных морей по имени Квикег. Квикег стал ему названым братом и в конечном счёте спас ему жизнь. С тех пор как существует рыбный промысел, существуют места, принимающие всех этих измаилов — и мёрфов, и багси, и бобби. Без них рыболовство, пожалуй, было бы и невозможно. Однажды вечером рыбак ввалился в «Воронье гнездо» пьяный в стельку после месяца в море. Купюры буквально сыпались у него из карманов. Грег, хозяин бара, забрал деньги — полный расчёт за рейс — и запер в сейф. Наутро рыбак спустился с несколько сконфуженным видом. Ну и ночка была, сказал он. И я просто не верю, сколько денег я спустил...
То, что человек способен поверить, будто пропил пару тысяч за одну ночь, многое говорит о рыбаках. А то, что бармен убрал деньги в сейф, — о том, как они выбирают бары. Они находят места, которые становятся им вторым домом — потому что настоящего дома у многих нет. Ну, мужики постарше — те обзавелись семьями, ипотеками и прочим, — но на ярусниках таких немного. Там в основном вроде Мёрфа, Бобби и Багси — парни, которые прожигают молодость с пачкой десяток и двадцаток в кармане. «Это дело молодое, дело холостяцкое», — говорит Этель Шатфорд.
Поэтому в «Вороньем гнезде» есть что-то от приюта. Оно принимает людей, даёт им место, даёт им подобие семьи. Одни, может быть, только вернулись с Большой Ньюфаундлендской банки, другие переживают свою собственную Северную Атлантику — развод, наркотики или просто паршивый год. Как-то раз в баре худой старик, потерявший племянницу от СПИДа, обнял Этель и просто держался за неё минут пять-десять. На другом полюсе — буйный коротышка-алкоголик по имени Уолли, ходячее свидетельство последствий жестокого обращения с детьми. На нём висит ворох запретительных предписаний, и время от времени он впадает в такую запредельную матерщину, что Этель приходится орать на него, чтобы заткнулся. Но она к нему неравнодушна, потому что знает, через что он прошёл в детстве. Как-то на Рождество она завернула подарок и дала ему утром. (Она имеет обыкновение это делать для всех, кто застрял наверху на праздники.) Весь день Уолли избегал его разворачивать, и наконец Этель сказала, что обидится, если он сейчас же не развернёт эту чёртову вещь. С неловким видом он медленно снял обёрточную бумагу — шарф или что-то такое — и вдруг самый буйный мужик в Глостере стоял перед ней и плакал.
— Этель, — сказал он, качая головой, — мне никто никогда не дарил подарков.
Этель Шатфорд родилась в Глостере и прожила всю жизнь в полумиле от «Вороньего гнезда». В городе, говорит она, есть люди, которые ни разу не ездили в Бостон — а это сорок пять минут, — и есть такие, кто ни разу не переезжал мост. Для понимания масштаба: мост перекинут через такой узкий пролив, что рыболовным судам трудно в нём развернуться. Во многих отношениях моста могло бы и не быть вовсе; немало горожан бывают на Большой Ньюфаундлендской банке чаще, чем, скажем, в соседнем городке по побережью.
Мост построили в 1948 году, когда Этель было двенадцать. Глостерские шхуны ещё ходили к Большой Ньюфаундлендской банке ловить треску с дори. Тем летом, вспоминает Этель, старших мальчишек отпускали с уроков — тушить лесные пожары, бушевавшие по мысу Энн; огонь прошёл через дикое место под названием Догтаун-Коммон — пустоши из болот и ледниковых морен, где когда-то обитали местные безумцы и отверженные. Мост был северной оконечностью бостонской кольцевой шоссе 128 и, по существу, принёс двадцатый век в центр Глостера. В семидесятых «обновление города» закатало набережную в асфальт, и вскоре здесь процветала наркоторговля и был один из самых высоких показателей смертности от передозировки героином в стране. В 1984 году глостерский ярусник «Валгалла» был задержан за перевозку оружия для Ирландской республиканской армии; оружие было куплено на наркоденьги ирландской мафии из Бостона.
К концу восьмидесятых экосистема банки Джорджес начала разрушаться, и город был вынужден пополнять бюджет, вступив в федеральную программу субсидированного жилья. Глостер предоставлял дешёвое жильё людям из других, ещё более бедных, городов Массачусетса, а взамен получал деньги от правительства. Чем больше людей принимали, тем выше росла безработица, что давило на рыболовную отрасль ещё сильнее. К 1991 году рыбные запасы были настолько истощены, что начали обсуждать немыслимое: закрыть банку Джорджес для всякого промысла — на неопределённый срок. Полтораста лет Джорджес, что у мыса Код, была кормилицей новоанглийского рыболовства; теперь она была почти пуста. Чарли Рид, бросивший школу после девятого класса ради работы на судне, видел, к чему всё идёт: «Ни один из моих детей не связался с рыбалкой, — говорит он. — Они просились со мной на судно, а я говорил: „Никуда я вас не возьму. Вдруг вам понравится — при всей этой каторге вдруг понравится"».
Этель работает в «Вороньем гнезде» с 1980 года. Она приходит в 8:30 утра во вторник, работает до 4:30 и потом часто остаётся выпить пару стаканов рома с колой. Так — четыре дня в неделю, иногда ещё и в выходные. Время от времени кто-нибудь из завсегдатаев приносит рыбу, и она варит похлёбку
