в подсобке. Разливает по пластиковым мискам, а остатки томятся в керамической мультиварке до конца дня. Посетители подходят, нюхают и время от времени зачерпывают.
Понятно, что к такому месту рыбак может привыкнуть. Занавешенные окна обладают неоценимым достоинством: изнутри всё видно, а снаружи — ничего. Весь бар может наблюдать, кто сейчас появится в их общей реальности, а потом задняя дверь предлагает альтернативу необходимости с этим разбираться. «Многих это спасло — от жён, подружек и прочего», — говорит Этель. Пьяных тоже видно: их силуэты шатко проплывают мимо окна, и Этель смотрит, как они замирают у двери, чтобы выпрямиться и набрать воздуха. А потом рывком распахивают тяжёлую бурую дверь и идут прямиком в угол к стойке.
Наверху живут от нескольких часов до нескольких лет, и порой поначалу трудно угадать, что из этого будет. Номер стоит $27,40 за ночь для рыбаков, дальнобойщиков и знакомых, и $32,90 для всех остальных. Есть и недельный тариф для долгосрочных постояльцев. Один человек прожил так долго — пять лет, — что покрасил стены и постелил ковёр. И ещё повесил на потолок пару люстр. Рыбаки, у которых нет банковского счёта, обналичивают чеки прямо в «Вороньем гнезде» (помогает, если у них есть долг перед баром), а те, у кого нет почтового адреса, могут получать корреспонденцию на бар. Это даёт им заметное преимущество перед налоговой, адвокатом или бывшей женой. Бармен, разумеется, принимает сообщения, фильтрует звонки и при случае может соврать. Телефон-автомат у двери имеет тот же номер, что и стационарный, и когда он звонит, посетители знаками показывают Этель — здесь они или нет.
В основном это бар людей, знающих друг друга; незнакомых приглашают выпить. В «Вороньем гнезде» трудно купить себе пиво самому и трудно уйти после одной кружки; если уж пришёл — сидишь до закрытия. Драк в «Гнезде» почти не бывает, потому что все слишком хорошо знакомы, но другие портовые бары — «Прэттиз», «Митчиз», «Айриш Маринер» — регулярно разносят сами себя. Этель работала в одном заведении, хозяин которого затевал столько драк, что она отказалась его обслуживать в его же собственном баре; то, что он был полицейским из дорожного патруля штата, дела не улучшало. Джон, ещё один бармен «Гнезда», вспоминает свадьбу, на которой жених с невестой повздорили, и жених ушёл, а за ним, как положено, потянулись все мужчины из компании. Разумеется, они завалились в ближайший бар, и в конце концов кто-то отпустил едкую шуточку в адрес тихого коренастого мужика, сидевшего в стороне. Тот встал, снял кепку и прошёл вдоль стойки, вырубая всю мужскую половину свадьбы одного за другим.
Ближе всего к такому в «Гнезде» был случай, когда в одном конце зала сидела кучка деревенщин, а в другом — несколько чернокожих дальнобойщиков. Дальнобойщики были завсегдатаями «Гнезда», а деревенщины — приезжими, как и компания взвинченных рыбаков, громко трепавшихся у бильярдного стола. В фокусе внимания этой нервной смеси были чёрный парнишка и белый, игравшие в бильярд и ругавшиеся, похоже, из-за наркотиков. Когда напряжение в зале выросло, один из дальнобойщиков подозвал Джона и сказал: «Слушай, не волнуйся, оба эти пацана — отбросы, и мы тебя поддержим в любом случае».
Джон поблагодарил и вернулся мыть стаканы. Рыбаки только что вернулись из рейса и были в стельку, деревенщины бурчали едва приглушённые комментарии насчёт публики, и Джон просто ждал, когда пробку вышибет. Наконец один из деревенщин подозвал его и кивнул через зал на чернокожих дальнобойщиков.
— Жаль, что приходится их обслуживать, но закон есть закон, — сказал он.
Джон подумал секунду и ответил: — Ага, и мало того — они все мои друзья.
Он подошёл к бильярдному столу и вышвырнул пацанов, потом повернулся к рыбакам и сказал, что если им нужны неприятности — их тут хватает. Друзья Джона были не из мелких, и рыбаки дали понять, что всё поняли. Деревенщины наконец ушли, и к концу вечера всё было как всегда.
— Тут приличная публика, — говорит Этель. — Иногда забредают буйные ловцы гребешков, но в основном это просто друзья. Один из лучших вечеров у меня был, когда зашёл ирландец и заказал пятьдесят кружек пива. Было мёртвое воскресенье, и я только посмотрела на него. Он сказал, что его друзья сейчас подойдут, и точно — ввалилась целая ирландская футбольная команда. Они жили в Рокпорте, а это сухой город, и они просто пошли пешком. Прошагали по шоссе 127 все пять миль, и мы были первым заведением на пути. Они пили пиво так быстро, что мы продавали его прямо из ящиков. Они стояли на столах и пели на три голоса.
РАННИЙ рыбный промысел в Глостере был занятием грубым и одним из самых смертоносных. Уже в 1650-х годах экипажи из трёх человек уходили вдоль побережья на неделю в маленьких открытых лодках, где балластом служили камни, а мачты стояли без вант. В сильный ветер мачты иногда сносило. Рыбаки носили просмолённые парусиновые шапки, кожаные фартуки и сапоги из бычьей шкуры, известные как «реджеки». Кормили скудно: на недельный выход один глостерский шкипер записал в провиант четыре фунта муки, пять фунтов свиного сала, семь фунтов морских сухарей и «немного новоанглийского рома». Трапезы, если это можно так назвать, проходили на палубе, под открытым небом, потому что укрыться внизу было негде. Что Бог пошлёт — то и принимай.
Первыми глостерскими судами, достойными этого названия, были тридцатифутовые чебакки. Они несли две мачты, смещённые к носу, имели острую корму и надстройки в носу и на корме. Нос хорошо держал волну, а высокая корма защищала от попутного моря. В кубрик были втиснуты пара коек и кирпичный камин, в котором коптили сорную рыбу. Это было для команды — треска слишком дорога, чтобы тратить её на них. Каждую весну чебакки скребли, конопатили, смолили и отправляли на промысел. На месте суда становились на якорь, и рыбаки ловили на ручную удочку через низкий борт посередине. У каждого было своё место — «бёрт». Его тянули по жребию и сохраняли за собой на весь рейс. Ловили на две лесы на глубине от двадцати пяти до шестидесяти саженей (150–360 футов), с десятифунтовым свинцовым грузилом, которое поднимали по нескольку десятков раз в день. Плечевые мышцы, нажитые за годы такой работы, делали рыбаков узнаваемыми на улице. Их называли «ручниками», и люди уступали им дорогу.
Капитан ловил свою рыбу наравне со всеми, и оплата зависела от того, сколько каждый поймал. Из рыбы вырезали языки и
