лицо и медленно качаю головой.
— Нет…
Как-то не вяжется у меня это слово с ним.
Вспоминаю его на экзамене — непоколебимого, как скала, и утром, когда я попыталась его шантажировать. Он был холодный, презрительный, но точно не испуганный.
Нет, он не из тех, кто «зассыт».
Вздыхаю. Больше всего меня волнует не это. Меня волнует экзамен. Как бы заключить перемирие и все-таки его сдать?!
Я смотрю в окно на спешащих людей.
Перемирие? После всего, что было?
Это звучит как фантастика. Но и выучить этот чертов матанализ тоже на грани сверхспособностей, вот только иного выхода у меня нет.
12 глава
Сердце колотится где-то в горле, отдаваясь глухим, неровным стуком в висках. Я стою перед дверью кабинета Богуша, и кажется — каждый нерв во мне оголен и трепещет. Моя ладонь, влажная от холодного пота, сжимает ручку двери так крепко, что костяшки белеют.
Вдох. Выдох.
Лиза, соберись, черт возьми!
Это безумие. После всего, что было — после моего позорного шантажа, после той ночи — я сама приползла к нему, вымаливающая подачку, как последняя нищенка, но выбора у меня нет. Совсем нет.
Резко толкаю дверь, прежде чем страх заставит меня развернуться и бежать куда глаза глядят, и вхожу.
В кабинете пахнет старыми книгами, кофе и чем-то неуловимо мужским, строгим.
Им.
Богуш сидит за столом, уткнувшись в монитор, и долю секунды я могу просто смотреть на него. Темные, слегка взъерошенные волосы, сосредоточенное лицо, тень от длинных ресниц на щеках.
Он не замечает моего присутствия, полностью погруженный в работу.
Мой мозг предательски тут же услужливо подкидывает картинку из того дурацкого сна. Его губы… его прикосновения… Жар окатывает с головы до ног, и я чувствую, как горю от стыда и чего-то еще, что не хочу признавать.
Кашляю, чтобы привлечь к себе внимание, и он поднимает взгляд. Его глаза, темные и пронзительные, останавливаются на мне. В них нет ни удивления, ни злорадства. Просто холодная констатация факта: «А, это ты».
— Королева, — произносит он своим ровным, лишенным эмоций голосом. — Что вы хотите?
Я подхожу к столу, чувствуя, как ноги подкашиваются. Внутри все сжимается в один тугой, болезненный комок.
— Я… насчет экзамена, — начинаю я, и мой собственный голос кажется мне чужим, слабым. — Я хочу его пересдать.
— Не раньше, чем на следующей неделе, — бросает он одну фразу и снова утыкается в свой монитор, всем своим видом показывая, что на этом разговор завершен.
— Но мне надо сейчас! — срывается у меня, и в голосе слышится отчаянная мольба. — Пожалуйста.
Он откидывается на спинку кресла, складывает пальцы домиком и смотрит на меня изучающе. Этот взгляд, будто рентген, просвечивает меня насквозь.
— «Надо»? — переспрашивает он, и в одном этом слове звучит легкая, почти незаметная насмешка. — Объясните, Королева, почему ваше «надо» должно стать моей проблемой и нарушать установленный график?
Я молчу, кусая губу. Как я могу ему объяснить?
Сказать, что мой отец, который и так считает меня легкомысленной куклой, устроит очередной показательный скандал?
Он не из тех, кто кричит и швыряет вещи. Нет. Его методы тоньше и больнее. Легкое, унизительное презрение в голосе. Фраза, брошенная за ужином: «Ну что, Лизавета, опять твои «трудности»? Я же говорил, тебе надо было идти в фотомодели, зачем ты позоришь мое имя в этом институте?».
Для него моя учеба — это еще одна площадка, где он может демонстрировать свою власть и значимость. Где он может указывать мне на мою несостоятельность.
— Мой отец… — выдыхаю я, ненавидя себя за эту слабость. — Я не хочу, чтобы он узнал про… мой хвост.
Я жду. Может быть, тень понимания?
Может, хоть капля человеческого участия?
Но его лицо не меняется. Оно остается каменным, непроницаемым.
— Проблемы в ваших взаимоотношениях с родителями — это ваши личные проблемы, Королева, — произносит он, и каждое слово падает, как капля ледяной воды. — Они не имеют никакого отношения к учебному процессу и уж тем более ко мне. Я не намерен под них подстраиваться.
— Но я учила! — лгу я, потому что учила я от силы два дня, и в голове от этого месива осталась лишь горстка разрозненных фактов.
— День? Два? — парирует он, и его спокойствие выводит меня из себя лучше любой злости. — Я хочу, чтобы вы подготовились. Основательно. А не принесли мне тот же винегрет, что и в прошлый раз.
Отчаяние подкатывает к горлу, горьким и знакомым комом. Внутри все кричит: «Уходи! Не унижайся! Ничего не поможет!», но я прошу:
— Профессор, пожалуйста…
Он медленно поднимается из-за стола. Его рост, его уверенная поза — все это давит на меня, заставляя почувствовать себя букашкой.
— Нет, — говорит он тихо, но так, что это «нет» будто отпечатывается у меня в мозгу. — Вы чего-то не поняли, Королева?! Я не меняю своих решений. Я не торгуюсь. Я не меняю оценки на услуги. Знания — не валюта. Их нельзя купить, выпросить или выменять. Их можно только иметь. Или не иметь. У вас, на данный момент, их нет.
Я стою, не в силах пошевелиться, смотря ему в глаза. В них нет ни капли жалости. Только твердая, непоколебимая уверенность и… разочарование. И от этого разочарования больнее всего.
— Свободны, — произносит он, указывая взглядом на дверь.
Это слово звучит как приговор. Окончательный и бесповоротный.
Не помню, как выхожу из кабинета. Ноги несут меня сами по бесконечному коридору, а в ушах гудит лишь одно слово, повторяемое с ледяной четкостью: «Нет. Нет. Нет».
Он сказал «нет». И я знаю — это не просто отказ в досрочной пересдаче. Это отказ в моей методе существования. В моей попытке пройти по жизни на халяву. Он сломал мой жизненный устой, и теперь мне не на что опереться.
Кроме самой себя. И этого чертового матанализа, который нужно выучить, чтобы доказать ему, что я не дура.
13 глава
Сердце колотится где-то в горле, отдаваясь глухим, неровным стуком в висках. Стою перед дверью в подъезд профессора, сжимая в потной ладони телефон, и кажется — каждый нерв во мне оголен и трещит от соприкосновения с влажным воздухом.
Что я вообще здесь делаю?
Это чистейшей воды безумие!
После нашего последнего «свидания» с утренним шантажом и унизительным бегством, после последующего разговора в университете я должна обходить профессора стороной за километр и все свободное время зубрить его предмет, но я, видимо, не от мира сего.
В голове весь день стучала одна
