плывет из царства снов в реальность, и первое, что я ощущаю помимо тепла, — это прикосновение к моим губам.
Оно мягкое, но настойчивое.
М-м-м…
Во сне его губы были такими же.
Во сне.
Наверное, я все еще сплю. Это новый сон.
Когда мои веки медленно, лениво приподнимаются, в глазах стоит дымка, и я вижу только размытые черты лица мужчины. Он так близко, что я чувствую его дыхание, смешанное с легким запахом вчерашнего алкоголя и чего-то мужского, знакомого.
Темные глаза смотрят на меня, они мутные, несфокусированные, полные того же сна, из которого я только что вынырнула.
Неожиданно, словно удар молнией, приходит осознание, что это не сон!
Этот поцелуй — не сон.
И это… Богуш…
Мама дорогая…
Сердце замирает, а потом обрушивается бешеным, хаотичным стуком где-то в горле. Вся кровь приливает к щекам, и я чувствую, как горю изнутри.
Меня целует мой профессор.
Мой личный инквизитор.
И это... боже, это так...
В этот момент его глаза резко фокусируются. Секунда — и в них проступает чистейший шок. Он отдергивается так стремительно, будто его ударило током. Откатывается на край дивана, и его взгляд становится острым, пронзительным, тем самым, от которого у меня подкашивались ноги на экзамене. Теперь в них нет и намека на мягкость, только лед и камень.
— Королева? — его голос хриплый, но в нем уже прорезаются знакомые стальные нотки. — Что вы делаете в моей постели?
Я приподнимаюсь на локте, чувствуя себя абсолютно оголенной под этим взглядом, хотя на мне джинсы и бадлон. Мозг лихорадочно проигрывает вчерашний вечер: его пьяное состояние, беспорядок, уборку, торт... И мое решение прилечь на «минуточку».
— Я... — мой голос звучит сипло. — Вы заснули. А я... убиралась. И ждала, когда вы проснетесь, чтобы попить чай с тортом. Все-таки день рождения. Потом решила прилечь... и тоже уснула.
Он проводит рукой по лицу, снова тем же жестом усталости, что и вчера. Но сейчас в нем больше раздражения.
— Идеально. Просто великолепно, — он издает короткий, безрадостный звук, похожий на смех. — Можете уходить.
Эти слова звучат не как приказ. В них нет прежней мощи, а скорее, усталая просьба, но от этого я не чувствую себя лучше.
Мое сердце, только что бешено колотившееся от удовольствия и чего-то еще, что я боюсь назвать, медленно и тяжело опускается куда-то в пятки.
Да, конечно, выгоняет. А что я хотела? Чтобы он проснулся и обнял меня?
Наши отношения запрещены априори.
Пусть вчера он и показал свою человеческую, уязвимую сторону, сейчас все вернулось на круги своя.
— Хорошо, — тихо говорю я, срываясь с дивана. Ноги ватные, в голове пустота, а на сердце обида. Недооцененные старания лежат неприятным грузом.
Иду в прихожую, к вешалке, где висит моя дубленка. Каждое движение дается с трудом. А еще и в воздухе висит тяжелое, гнетущее молчание.
Натягиваю сапоги, чувствуя его взгляд на своей спине. Он жжет, как раскаленное железо.
Моя рука тянется к ручке двери. Щелчок замка кажется невероятно громким в этой тишине.
— Подождите.
Замираю, не оборачиваясь. Сердце снова делает попытку выпрыгнуть из груди.
— Спасибо.
Прирастаю к полу.
Я не ослышалась?! Оборачиваюсь.
— И извини за поцелуй. Я…
— Я поняла, — перебиваю его, не желая услышать объяснения типа «я вас перепутал».
— Может... чаю? — его голос звучит тише и мягче.
Вглядываюсь в профессора. Богуш стоит, прислонившись к косяку, его поза все еще напряженная, но взгляд уже не такой острый.
— И... торт. Вчерашние салаты, я думаю, есть не стоит, а торт я выбросить не могу.
— Вы любите сладкое?
Вопрос настолько неожиданный, настолько бытовой и неуместный после всего, что было между нами, что я не могу сдержать нервный, сбивчивый смешок, выдохнув его.
— Представьте себе, — отвечает профессор и снова спрашивает: — Ну так что насчет чая? Или вы не едите сладкое?
— Ем. Буду.
Он коротко кивает и отходит на кухню. Я, все еще находясь в легком ступоре, снимаю дубленку и снова вешаю ее на вешалку, будто совершаю какой-то священный ритуал.
Через несколько минут мы сидим за его чистым, моими стараниями, кухонным столом. Между нами — шоколадный торт, от которого исходит сладкий, соблазнительный аромат, и две чашки черного чая.
Атмосфера все еще неловкая. Мы избегаем смотреть друг другу в глаза, но прогресс на лицо.
Я отламываю крошечный кусочек торта и кладу его в рот. Он тает на языке, сладкий и горький одновременно, прямо как наша ситуация.
Профессор молча пьет чай, его взгляд уперся в стену позади меня. Я вижу, как он собирается с мыслями, как внутренний процессор, который я когда-то сравнила с мощным компьютером, снова запускается на полную катушку.
Потом неожиданно поднимает на меня прямой, тяжелый взгляд.
— Вы реально хоть что-нибудь учили?
Не «выучили», а «учили». В этом одном слове — целая пропасть между прошлым и настоящим.
Вопрос обрушивается на меня не как упрек, а как констатация факта, и что-то внутри меня заставляет ответить честно. Без флирта, без попыток увильнуть.
— Да, — говорю я, и мой голос звучит тихо, но уверенно.
Откладываю вилку и, глядя ему прямо в глаза, выдаю то самое определение, которое вбивала в себя вчера. Оно выходит ровно, четко, без единой запинки. Как по учебнику.
Профессор слушает, не перебивая. Его лицо не выражает никаких эмоций. Когда я заканчиваю, в воздухе повисает пауза. Он делает глоток чая, ставит чашку на блюдце с тихим звонким стуком.
— Хорошо, — произносит он наконец. — В среду. После четвертой пары.
Сначала мой мозг отказывается обрабатывать эти слова. Потом до меня доходит. Это не «нет». Это не «вы свободны». Это... согласие. Конкретное время и место. Пересдача.
— Спасибо, — выдыхаю я, и в этом слове — вся моя искренность, все облегчение, которое волной накатывает на меня.
Допив чай, я споласкиваю посуду и больше не задерживаюсь. Встаю, киваю ему и снова иду к двери. На этот раз он меня не останавливает.
Выхожу в подъезд, спускаюсь по лестнице, не чувствуя под ногами ступенек. Распахиваю тяжелую парадную дверь и вываливаюсь на улицу. Утренний холодный воздух бьет в лицо, но я его почти не чувствую. Прислоняюсь спиной к холодной двери подъезда, закрываю глаза и... улыбаюсь. Широко, по-дурацки, во все тридцать два зуба.
Это не просто улыбка облегчения. Это улыбка победы. Маленькой, хрупкой, но победы. Не над ним. Над самой собой. И впервые за долгое время я чувствую не злость и обиду, а странную, трепетную надежду.
15 глава
Ее губы.
Они касаются моих
