вихрем несутся друг за другом.
Где я?
Что произошло?
Кто он?
Память отказывается работать, выдавая лишь обрывки: клуб, огни, коктейль, какой-то парень… А потом… темнота. Абсолютная, беспросветная темнота.
Адреналин ударяет в голову, заставляя сердце бешено колотиться. Я пытаюсь отстраниться, но сильная рука на моем бедре держит, не пуская.
— Отпустите! — вырывается у меня хриплый, испуганный крик, и я начинаю биться, лягаться, отчаянно вырываться из этих железных объятий. Мое тело — один сплошной сгусток паники.
На мгновение в полумраке комнаты я вижу его лицо, и мир замирает.
Это не парень из клуба, это мой профессор…
Никак не могу поверить, как такое может быть.
У меня галлюцинация?
Белая горячка?! Больше никогда не стану пить! Вообще!
Усиленно моргаю, но в одной постели со мной по прежнему лежит мой личный проклятый инквизитор, и его рука лежит на моем голом бедре.
Голом?!
Что за черт?!
— Я же не… Мы не… — блею я точь-в-точь как на экзамене.
— Успокойся, Королева, — его голос хриплый от сна, но в нем та же привычная сталь. Он отпускает меня, но это мало что меняет.
— Объясните наконец, что вы делаете в моей постели? Он кривит губы.
— В твоей?!
Я озираюсь по сторонам, и паника нарастает. Строгая, почти минималистичная обстановка. Книги, стопки бумаг на столе, дорогой, но простой диван-кровать, на котором мы лежим. Никаких девичьих безделушек. Это, скорее всего, его дом.
— Ты сейчас в моей квартире, — отвечает он просто, как будто констатирует научный факт. — И если ты не прекратишь дергаться, мы оба свалимся на пол.
— Почему я в вашей квартире?! И почему я… — я не могу договорить, сгорая от стыда и ужаса.
— Я тебя раздел.
— Вы… вы меня раздели?! — давясь от убивающих эмоций, переспрашиваю я.
Богуш смотрит на меня своими пронзительными, слишком ясными для такого утра глазами. В них нет ни смущения, ни злорадства. Только усталое раздражение.
— Твое платье было испачкано. Ты блевала, — произносит он тем же ровным, бесстрастным тоном, каким говорил, что поставил мне неуд. — Пришлось его снять и сполоснуть тебя, чтобы уложить в постель.
Сполоснуть?!
От этого слова у меня перехватывает дыхание. Картина, которую рисует воображение, настолько унизительна, что хочется провалиться сквозь землю.
— Вы… вы не имели права! — голос мой срывается на визг. Я вся горю, щеки пылают огнем. — Вы не могли просто вызвать такси?! Отвезти меня домой?!
— А адрес твой я откуда должен был знать? — парирует он. — Или, может, тебя нужно было оставить в клубе с тем типом, который явно собирался воспользоваться твоим… состоянием?
В его голосе звучит ледяное презрение. К тому парню. Ко мне. Ко всей этой ситуации.
— Я была в нормальном состоянии! — лгу я, прекрасно понимая, что амнезия просто так с утра не наступает.
— Именно поэтому ничего сейчас не помнишь? — он поворачивается ко мне, и его взгляд становится острым, как скальпель. — Ты не могла стоять на ногах, Королева. Ты не помнишь, как тебя вырвало в такси? Или как ты плакала, когда я вел тебя сюда?
Каждое его слово — как пощечина. Я не помню. Ничего не помню после того, как мы пошли танцевать. Только обрывки событий, что были вначале.
— Я выпила всего два коктейля! — пытаюсь оправдаться, хотя и сама понимаю, насколько это слабый аргумент. Два коктейля не могли так подействовать. Если только… Меня осеняет. — Он… он, наверное, что-то подсыпал?
— Очень вероятно, — кивает Богуш, и в его глазах на секунду мелькает что-то похожее на… понимание? Нет, не может быть. — Но это не отменяет того, что ты ведешь себя безответственно и легкомысленно.
Начинаю заводиться еще больше оттого, что он читает мне нотацию, как какому-то несмышленому ребенку. Вся моя обида, весь накопленный за эти дни гнев, стыд и беспомощность поднимаются комом в горле и вырываются наружу.
— А вы не имеете права меня судить! — кричу я, вскакиваю с кровати, придерживая чудом оставшееся на мне полотенце. — Кто вы такой вообще?! Мы сейчас не в институте.
— Я человек, который не прошел мимо, когда тебя пытались… — его голос звучит низко и опасно. — Я человек, который отвез тебя к себе, а не бросил на улице.
Я чувствую, как слезы подступают к глазам, но уязвленная гордость, злость на себя, на него, на весь мир находят выход в другом.
Я делаю шаг к тумбе, где лежит мой телефон, беру его дрожащими пальцами и, сдергивая с себя полотенце, поднимаю руку с гаджетом.
Я стою перед профессором совершенно голая, дрожа от ярости и холода, и нисколько не чувствуя стеснения.
— Не двигайтесь, — говорю я, и голос мой звучит хрипло, но твердо.
Он хмурится, не понимая, что я затела. — Что ты делаешь?
Перевожу камеру в селфи-режим. На экране появляется мое бледное лицо, которое я насилую, изображая улыбку, а за моей спиной в постели — профессор Богуш.
Щелчок. Звук затвора камеры разрезает тишину комнаты.
Он замирает. Его лицо становится каменным.
— Что ты делаешь? — повторяет он свой вопрос, а я делаю еще пару снимков, после чего открываю облачное хранилище, загружаю туда только что сделанные фотографии. Они синхронизируются, и я облегченно выдыхаю. Теперь они в безопасности.
Поворачиваюсь к нему, вновь чувствуя себя королевой. Королевой, которая ступила на тропу войныи в данном случае держит в руках козырь.
— Если вы не поставите мне тройку по своему предмету, я покажу эту фотографию всем. Ректору. Вашим коллегам. Разошлю по всем институтским чатам. Скажу, что вы воспользовались моим беспомощным состоянием, привезли к себе и… ну, вы поняли.
Я вижу, как его челюсти сжимаются. В глазах вспыхивает настоящий, ничем не прикрытый гнев.
— Ты с ума сошла? — рычит он и встает с кровати.
— Возможно, — парирую я. Внутри все дрожит от страха и адреналина, но я не показываю вида. — Но это сработает, не так ли? Вы же не захотите такого скандала? Уважаемый профессор. Самый молодой доктор наук. Соблазнил свою глупую студентку. Вы в курсе, что за это выгоняют с работы?
Я знаю, что это подло. Чертовски подло и низко. Но ярость, острая и колючая, что сидит у меня в груди, сейчас заглушает все остальное.
Мы стоим друг напротив друга в гробовой тишине. Я — голая, с телефоном в руке. Он напротив в трусах и футболке.
10 глава
Профессор медленно качает головой. В его взгляде теперь не только гнев. В нем есть что-то другое. Что-то похожее на… разочарование. И почему-то от этого становится в тысячу раз больнее, чем
