моложе своих лет. Одевалась она аккуратно – на работу юбки чуть ниже колен и строгие блузки, дома – однотонные халаты под пояс, волосы всегда были убраны в кичку на голове, я не помню, чтобы хоть раз я видела ее растрепанной, и при этом она совершенно не походила на старуху Шапокляк.
У нее были скупые плавные движения, больше характерные для высоких людей. И бабушка – как никто умела успокоить. Часто я от нее слышала: «Что, кто-то умер? Нет? Ну и переживать нечего, пока ты живой – все можно решить».
Иногда я смотрела и не могла понять, какого цвета у нее глаза – в зависимости от погоды, освещения и настроения они могли быть или светлого каре-зеленого оттенка, или болотно-зеленые, или насыщенно-карие – они часто меняли цвет. И вокруг глаз – лучистые морщинки. Она не была особой красавицей – может быть, нос чуть длинноват, но если улыбалась, то лицо становилось сияющим и красивым.
Когда я вышла из ванной, на столе уже стоял ужин, бабушка указала на стул:
– Садись, медленно ешь и медленно рассказывай.
И я рассказала. С того момента, как мерзкий Витек перегородил мне дорогу, до того, как мы с Темой сели в разные автобусы и я поехала домой.
Она слушала внимательно, стараясь не пропустить важную информацию.
– Ты знаешь, нанес ли ему Артем какие-то значительные травмы?
– Гм… нет.
– Вы, конечно, напрасно ушли и не дождались разбирательств, – бабуля покачала головой.
– Напрасно? – я была удивлена.
– Условный «побег» с места происшествия негласно доказывает вину Артема. Он называл свои имя-фамилию?
– Нет, – я вспомнила, что он сказал: «я – человек!», и все.
– Хорошо. Волноваться не о чем, – бабушка светло улыбнулась, – может, чаю попьем?
Я была в замешательстве:
– Ба, как это не о чем? Инокентий Петрович, конечно, не знает Артема, но отлично знает меня. Хорошо, что я в этом семестре у него зачет уже сдала.
Зазвонил телефон. Я сказала бабуле:
– Погоди, – и подошла к аппарату.
Звонил отец. Мне ужасно хотелось ему рассказать о сегодняшнем происшествии, но я не стала, зная, что это приведет только к ненужным волнениям и больше ни к чему. Мама сейчас не в том положении, чтобы волноваться.
Бабушка подошла и встала рядом.
– Дай-дай, – сказала она, когда я уже собиралась положить трубку. И первое, что она спросила у папы, было: – Люся рядом? Позвони, когда будешь один.
– Ба!! – я чуть толкнула ее локтем. – Не надо!
Я хотела сказать что-то еще, но трубку взяла мама, и мы с ней начали болтать о моей сданной сессии. Впрочем – говорили мы быстро – межгород же, они просто хотели узнать, как я «отстрелялась». И узнав, что без хвостов, с радостью меня поздравили.
А когда мы распрощались и я положила трубку, то тут же обернулась с бабушке:
– Не говори им!
– Почему? – не поняла она.
– Ну… – я и сама не понимала почему, – мама в положении…
– А я Люсе и не собиралась говорить, только Алексею. Он же твой отец как-никак.
– Ну… он начнет что-нибудь делать, ты ведь его знаешь! – я все равно не была уверена в том, что это новости для папиных ушей.
Он у меня был вспыльчивый, мог запросто прискакать и надавать этому Витьку по башке, невзирая ни на какие ранги его высокопоставленного родителя.
– Ксюш, он все-таки взрослый человек, – бабушка была настойчива. – И не волнуйся, все будет хорошо.
– Да уж! – хмыкнула я, закатив глаза.
Бабушка даже и не подумала отвечать на мою гримасу, а пошла на кухню, достала из буфета большие чашки:
– Давай чай пить с конфетами, я сегодня шоколадку купила, иди достань у меня в сумке.
Я сходила в прихожую и вернулась с шоколадом, немного недоумевая, что разговор о моем странном происшествии как-то быстро сошел на нет.
– Вот и славно, сейчас чайку попьем. Хочешь услышать продолжение истории? – она положила руку на крышку шкатулки.
Хитрюга. Мои губы невольно разъехались в улыбке – бабушка знала, чем меня взять.
Минут через десять, когда ароматный чай дымился в чашках и на столе лежала шоколадка, я видела, как бабушкины глаза затуманились прошлым:
– Мы закончили на том, что ты собралась идти к своему деду Мирону.
– Ну да.
1941 Анна
Что я ей могла рассказать? Что с этого дня моя жизнь полностью изменилась? И теперь я никогда не узнаю, какой бы она была, если бы… если бы что? Если бы Люська осталась жива? Или бы я не выстрелила в того высокого немца? Или если бы не пошла в тот вечер к Мирону? Если бы, если бы…
Я снова ощущала железный запах крови на снегу, мороза и парного молока, которое Варька быстро налила в бидон для деда.
Тогда я зашла к маме – она еще спала. И мне стало страшно – что она спит-то так долго. На самом деле всего, может, пару часов, а мне показалось, что вечность.
Я тронула ее за плечо, и она открыла глаза – мутноватые, больные.
– Мам, я до деда Мирона, – трогаю ее по лбу – не горячий ли. Горячий. – К темноте, глядишь, и обернусь. Варька за старшую, мы… все убрали, положили Люську в сени пока, прям как есть, в одеяле, окна подушками заткнули.
– М-мм-молодцы мои, – она кривовато улыбнулась, разлепив сухие губы, и я подумала, что, может, ее рана не такая легкая, как мне сначала показалось.
– М-м-ам, – я почувствовала, как сдавило горло, – мам… мамочка, ты… уж не помирай, ладно? Не помирай. А то как… без тебя-то?
– Что ты, что… – одна слеза скатилась по ее виску к уху, – все будет хорошо, Нютка, сходи за дедом, пусть он мазей своих пахучих возьмет, я быстро на ноги и встану, дед-то у нас егерь знатный, все зверье лечит. А что человек? Тот же зверь, только о двух ногах.
– Хорошо. Приведу деда, не сомневайся, – твердо сказала я, погладила ее по щеке, поцеловала и вышла.
– Как мама? – встревожилась Дашка, увидев меня.
– Нормально, рана пустяковая, но пусть полежит, отдохнет. Супу ей поесть дайте, – я оглядела девчонок.
Господи – мал мала меньше. Сурово глянула на Варьку и пригрозила пальцем:
– Смотри мне!
Она только кивнула.
День был морозный – я надела старый бабушкин пуховый платок поверх полушубка, да и пошла. На плече винтовка, в руке бидон молока. Мороз за нос щиплет, градусов, может, двадцать тогда было. А к ночи еще похолодает, верно.
Идти было недалеко, километра четыре или нет… может, три с половиной, сначала по полю, пролеском,
