были темные. Иной раз вроде и с партизанами дело имели, как вон с Митяем, но чаще особняком. Дед их не больно-то жаловал, а это уж о многом говорило.
Я накинула платок и тоже вышла.
«Цыц! – дед приструнил собак и заговорил в сторону: – Что, мужики, чего в такую рань-то приперлись? Нужда какая?»
Они вошли на двор – тепло одетые, розовощекие по морозцу, и у всех за спинами винтовки дулами вверх торчат да ножи добротные на поясах, на ремнях.
«А ты нам, Мирон, чай, не рад?» – посмеиваясь, спросил Сашко.
«Да брось, – отмахнулся дед, – рад – не рад, разве я когда вам отказывал? Просто так не пришли бы».
Сашко среди них был самый старший. Как-то давно еще пареньком отбился от цыганского табора да прирос к хутору Ерохиных приживальцем, те уж старые совсем были, и своих детей у них не сложилось, а тут этот – цыган чернявый, вертлявый да ласковый. С лица смуглый, глаза черные будто вишни, улыбка белозубая. Не высокий, не низкий, но лицо оспой сечено, некрасивое. Он все время держал во рту длинные сосновые иголки, найдет одну, сунет в зубы и перекатывает по уголкам рта, пожевывая. А годов непонятно сколько – но одно видно, не мальчишка уж давно.
А вот Митяй, тот и правда был партизан – помоложе, но тоже не юнец, круглолицый, патлатый да хромой на одну ногу. Вот он и стрельнул глазами в мою сторону:
«Привет, Нютка, а ты чего поутру у деда?»
Тихон, самый младший из них, может, на пару годков старше за меня, рыжеватый веснушчатый парень, вихрастый и всегда румяный. Говор у него был немного польский, потому что отец поляк. Он вечно хохмил и называл меня «пани Анна».
«Приветствую, пани Анна, – заискивающе заговорил он, – а я вот думаю, повезет мне сегодня внучку Миронову встретить али нет? И вишь, как судьба ко мне нужным бочком повернулась».
Подошел и руку протянул. Я покраснела до кончиков волос, руку ему подала, он, не роняя улыбки, легонько сжал ладонь и в глаза глядит.
Дед подскочил, чуть отпихнул его:
«Будет тебе, Тихон, Анька – ребенок еще, чего ты выдумал!»
«Сколько тебе лет, ребенок?» – лукаво спросил он.
«Восемнадцать», – буркнула я, так мне неловко сделалось. Казалось, будто ощупывает он меня взглядом.
«Угомонись! – приструнил его дед. – Почто пришли-то? Чай не на Нютку пялиться?»
Рыжий зло на него посмотрел, но улыбнулся. Улыбка вышла кривой, бестолковой:
«Так я ж гляжу только, Мирон, не сахарная твоя внучка небось, от глаз-то не растает?»
И тут я заметила, что во дворе три следа к баньке ведут. Да и ладно бы, мало что – может, кому что надо было, но в некоторых следах четко виден оттиск ботинка. А какие ботинки у нас в ту пору? Тем паче зимой – в валенках все ходили. Хорошо бы, чтоб партизаны не заметили того ж самого.
Я и давай туда-сюда потихоньку прохаживаться, ботиночный след затаптывать. А Сашко, будь неладен, за мной глазами так и зыркает. Я улыбаюсь ему, что дурочка, а сама туда-сюда, туда-сюда.
«Чего лясы попусту точить, – вздохнул Митяй и поглядел на меня внимательно, – пошли, Мирон, в дом, разговор есть, а ты, Нютка, чуток по холодку погуляй, ненужное это тебе, военное да секретное».
«У меня к вам тож разговор, – посмотрел на меня дед, – беда у нас. К Марыське в дом два фрица вчера пожаловали».
Я смотрю на деда во все глаза и аж похолодела – чего это он?
«Ну-ка, ну-ка, – оживился Сашко и глянул на меня тепло и до́бро, – что стряслось-то, рассказывай!»
Но вместо меня начал дед Мирон. Коротко обсказал все как было. Почти. Я только поддакивала. Сказал, что одного солдата застрелила мама моя, Марыся, а второго ранила я, когда тот едва не убег. И что скорее всего звери его ночью с зимней голодухи на клочья и растащили.
«Так что давайте наскоро, – закончил дед, – надо к дочке успеть, там она раненая лежит и три девки малые».
Все так и не зашли в дом.
Тихон уже не улыбался, глянул на меня в упор:
«Куда ранила?»
Душа в пятки улетела, но я выдержала его взгляд не дрогнув и сказала:
«В живот. Спроси вон у деда – я меткая!»
Да Тихон и сам знал, мы с ним как-то вместе на охоту ходили, и как я стреляла – он видел. И завидовал, потому что у самого глаз был хуже.
«Мирон, – Митяй нахмурил кустистые брови и стал перетаптываться на месте, видать подмерз, – свое дело мы потом решим, это не к спеху, я командиру нашему скажу, он отправит к тебе пару ребят подсобить».
«Брось, а мы? – Сашко легко ткнул его в плечо и посмотрел на деда. – Ништо мы не земляки? – и опять на Митяя. – Не тревожь командира понапрасну, сами управимся, – потом вздохнул. – Эх, красивая б девка выросла».
Я снова как про сестрицу подумала, так у меня в носу и защипало.
«Добро, – дед подал руку сначала Митяю, потом Сашко, – благодарствую. И в долгу не останусь».
Потоптались…
«Ну так може говори, чего у вас?» – покосился на них дед, мол, че стоять-то на морозе.
«Успеется, – Митяй ткнул Тихона в плечо, посмотрел на Сашко, – пойдем», – и повернулся.
Тихон продолжал стоять, глядя на меня.
«Че раззявился, – рассердился Сашко, – щас как тресну прикладом промеж лопаток! Пошли!»
И сам на меня глазами – зырк! А в них будто огонь черный на секунду вспыхнул, потом р-раз – и погас, будто не было.
А Тихон улыбнулся мне:
«Бывай, пани Анна, мы еще свидимся. Скоро свидимся».
Дед глянул на него недобро и намеренно плюнул рядом с его следами, когда тот отошел.
«Дурак скользкий», – сказал дед тихо, чтобы тот не услышал.
«Дед, ты чего?! – я едва не пихнула его в грудки. – Ты пошто им все рассказал-то?»
«Ты это, полегче, – он меня осадил, – все равно узнали б, такое не скроешь, люди не без глаз».
«У кого глаза там? Кто видел-то?»
«Сестры твои, а они малые, да мама, да незнамо кто еще! И с чего б им молчать, с чего тайну хранить? Они видели, как ты немцу помогала?»
«Нет», – задумалась я.
«Вот и помалкивай! – он посмотрел на меня со значением. – Поняла? А мужикам-то… лучше полуправда, чем никакой. Я ж тоже не из полена струганный!»
«Поняла, – я подошла и обняла его. Так мне с ним тепло и легко было. – Спасибо, дед».
«Брось, давай доходягу этого в
