сушёное яблоко, молится со слезами. Видно, что не для виду, а от сердца. Всё шепчет:
— Матушка Покровушка, заступница ты наша, покрой моих детушек от беды…
А у двери уж стук, шум. Господа пожаловали. Сначала барыня, вся в капоре голубом, в шали пуховой, лицо у неё важное, будто сама благодать. За ней Павлуша, щеголь, в новом пальто, с лорнеткой на шнурке, как у петербургских. Следом, его приятель, господин Непейпиво, весь из себя франт, в перчатках жёлтых, нос задрал, будто ладан не к его носу предназначен.
Барыня вошла, к образу подошла, перекрестилась, так, чтоб видели. Потом шепчет мне:
— Ты, Савелий, здесь постой, не мешай. А коли нищий какой пристанет, отгони.
Нищие, впрочем, уже стояли у дверей, грели руки на свечках, просили копейку. Один, старый, в лохмотьях, с седой бородой, протянул руку к барыне:
— Подайте, матушка, во имя Богородицы!
А она, не глядя, говорит мне:
— Савелий, дай им там из сумки мелочи, у меня руки заняты.
Дала, значит, копейку, да не сердце.
Служба началась торжественная. Хор поёт, свечи горят, и так светло, будто солнце в храм спустилось. Народ крестится, женщины кланяются до земли. А у господ свой порядок. Барыня стоит ровно, как на портрете, Павлуша с Непейпиво шепчутся про бал, видно. Павлуша на барышень смотрит, как сокол на перепелку, а те, на него, с робкой улыбочкой.
Поп наш, отец Филарет, человек кряжистый, борода как лопата, лицо доброе, но строгое. Говорит проповедь, прямо, без премудростей:
— Вот нынче день Покрова, братья и сестры, молитесь, чтоб Пресвятая Богородица покрыла вас от суеты, от лжи и гордости.
Тут я гляжу, Павлуша как раз зевает, а Непейпиво носком сапога по полу рисует.
«От суеты, — думаю, — им бы особенно пригодилось».
После службы пошёл крестный ход вокруг церкви, с иконой. Народ идёт чинно, с песнопением, а господа, сзади, чтоб грязью не запачкаться. Барыня всё юбку придерживает, Павлуша скучает, говорит мне тихо:
— Савелий, холодно. Сколько это ещё будет?
— Да пока всех грешников не отмоют, — отвечаю.
Он нахмурился, а я усмехнулся молча.
После крестного хода барыня велела ехать домой, но сама ещё задержалась у лавки с платками. Купила два. Один себе, другой, «на бедных», как сказала. Только вот тот второй потом почему-то в её сундуке и остался.
А вокруг церкви уже шум, базар пошёл. Кто пряниками торгует, кто орехами, кто лентами. Крестьянки, как воробьи, щебечут:
— Вот тебе лента на счастье, Покрова не мимо!
Молодёжь в кругу, хороводы, смех, гармошка. Девицы веночки бросают в реку. Чей к берегу прибьётся, та замуж пойдёт. Марья и Агафья Долгорукие тоже тут, Павлуша с ними разговорился. Они хохочут, угощаются сбитнем, и всё в них блеск, шуршанье, смех.
А я стою в сторонке, грею руки на самоваре у торговки, слушаю. И вот вижу ту самую старушку, что в церкви молилась. Стоит она у ворот, смотрит на всё это веселье, и улыбается. Не завистно, а тихо, по-доброму. Потом перекрестилась, поклонилась храму до земли, и пошла себе, медленно, с палочкой.
Я смотрел ей вслед, пока не скрылось её серое платье меж толпы. И вдруг мне стало как-то ясно. Вот она, настоящая молитва. Не в словах, а в поклоне, не в золоте капора, а в простоте.
Когда мы вернулись домой, барыня хвалилась, что праздник удался.
— Служба чудная, — говорит. — Батюшка говорил трогательно. А как я перекрестилась, видел. Все смотрели.
Павлуша, потягиваясь, сказал:
— Скучновато. Надо бы к вечеру в гости, там веселей.
А я стоял при дверях, держал свечку, что осталась от службы, и думал:
«Эх, господа… вам бы разочек встать у порога, где бедные стоят, да послушать, как молятся без слов. Вот бы тогда, может, и Богородица покров свой не зря распростёрла».
Потом зажёг я свечку в людской, перекрестился и тихо шепнул:
— Покрой, Матушка, и их, от пустоты, и нас, от уныния. Всем ведь тепло нужно, хоть у кого сердце холоднее.
Так и прошёл тот Покров. У кого шали, у кого молитвы, У кого лорнетка, у кого слёзы. А Бог, думаю, всё видит — и кому что мерой отпустить, решает без торга.
Зимний базар.
Зима стояла добрая, хрусткая, со звоном и синим дымком изо рта. Снег поутру скрипел, как сухарь, а воздух, будто стеклянный. Вдохнёшь, и в груди звенит. В тот день барыня, матушка Павлушина, послала меня на базар, купить, значит, всякого к посту. Рыбы вяленой, крупы гречневой, масла конопляного да свечей пучок.
— Гляди, Савелий, чтоб не обвели! — говорит она, завязывая шаль. — Сейчас народ хитрый, цены ломит, да взвешивает неполно. Ты у меня человек старый, догляди!
— Слушаюсь, барыня, — отвечаю.
Вышел я на улицу, мороз щиплет, ветерок играет, сани скрипят. А по дороге, народ, как муравьи, кто с узлом, кто с корзиной, кто с самоваром на продажу. Собаки залаяли, из лавок дым, запахи такие, что живот сам собой поёт.
Дошёл я, значит, до базара. Шум, гам, балагурство, как в раю торговом. В одном ряду мужички рыбой торгуют. Стерлядь, лещ, щука, и всё в инее, будто серебром посыпано. В другом, крупы, мука, горох, гречка, пшено. А ближе к церкви, барышни торгуют рукодельем. Перчаточки, пяльцы, ленты, флакончики духовые.
Стою я, осматриваю, чтоб чего не забыть, и наблюдаю за людом.
Вот идёт чиновник среднего чина, пузо впереди, шинель нараспашку, борода инеем побелела. С виду, важность, а глаза бегают, ищут, где подешевле. Увидал продавца самоваров и давай торговаться:
— Почём самовар, любезный?
— Три рубля, сударь.
— Три? Да ведь он у тебя, братец, не поёт, а кашляет! Два дам, и благодарить будешь.
Стоят, торгуются, словно государственные дела решают. Сбили цену до двух с полтиной, руки пожали, довольны оба. Один, что продал, другой, что выиграл.
А рядом купчиха стоит, толстая, румяная, с лисьим воротником, да с узлом, будто сундук на боку. Торгуется за мед с пасечником.
— Мед твой жидкий, — говорит. — В нём, чай, вода из проруби!
— Да что вы, матушка! — отбивается тот. —
