своего благодетеля».
К вечеру подъехали жандармы, офицеры, городничий с помощником, все в мундирах, пуговицы начищены, сапоги блестят, как зеркало. В гостинице на главной улице целый день суета. Ставят кровать новую, зеркала моют, кухарка плачет:
— Как я им всем успею котлеты жарить!
На другой день утром к десяти часам ударили колокола. Народ со всех улиц стекаться стал, кто с ребёнком, кто просто поглядеть. Я, разумеется, тоже пошёл. Ведь где народ, там и правда, а где правда, там и я её ищу, (да всё не нахожу).
К полудню показалась карета, чёрная, лакированная, на четырёх лошадях. На козлах кучер в белых перчатках, сам будто генерал. За ним ещё три кареты. Свита, чиновники, секретари, адъютант какой-то юный, с лицом, будто из воска. Народ ахнул:
— Во, наша власть приехала!
Губернатор вышел, высокий, полный, лоб широкий, усы аккуратные, шинель с золотым кантом. Говорят, что из столичных. Глядел сурово, но не без одобрения.
— Так, — сказал, — чисто у вас. Видно, стараются.
Городничий от удовольствия аж позеленел и вытянулся, как жердь.
— Мы стараемся, ваше превосходительство!
— Это хорошо. Народ трудолюбивый?
— Исключительно трудолюбивый! — поспешил ответить тот. — Все довольны, все благодарны!
Тут губернатор поворачивается к народу.
— Ну, граждане! Есть ли у вас жалобы? Говорите откровенно, я для того и приехал.
Тишина. Только воробей чирикает да где-то ребёнок заскулил.
Наконец из толпы кто-то робко:
— Благодарим покорно, батюшка, всё у нас хорошо!
Другой подхватил:
— Всё слава Богу, начальство заботится!
Третий:
— Только бы дождей побольше было, а то огороды сохнут!
Все засмеялись, губернатор кивнул.
— Вот и молодцы! Раз всё хорошо, значит, трудитесь дальше.
А я стою сбоку и думаю:
«И правда, всё хорошо. Только хлеба мало, мост прогнил, больница без лекарств, да и налог новый ввели. Но кому это интересно, коли начальству приятно слышать „всё хорошо“?»
Потом Его Превосходительство пошёл по улицам.
Спереди шёл полицейский, отгоняя мальчишек. За ним, сам губернатор с городничим, далее два писаря с блокнотами, адъютант с важным видом, и целая толпа смотрящих. В окнах все головы. И купчихи, и чиновники с жёнами, и просто зеваки.
Прошли по торговым рядам. Там всё блестит, как на выставке. Даже мясники повязали белые фартуки и не ругаются, только кланяются. Одна старуха кинулась с подносом яблок:
— Отведайте, ваше превосходительство, наших яблочек!
— Спасибо, мать, — ответил губернатор, взял одно, покрутил в руках, улыбнулся, а потом отдал адъютанту.
Народ вздохнул с умилением:
— Ох, какой добрый! Сам яблочко взял!
Далее зашли к школе. Учитель встретил, поклонился, дети выстроились. Один мальчонка так испугался, что забыл, как зовут царя. Учитель побледнел, а губернатор засмеялся:
— Молодец, честный мальчик! Смущается, значит, совесть есть.
После этого губернатора повели в больницу, где к его приезду постели накрыли чистыми простынями, больных же настоящих отправили «на воздух», чтоб вид приличнее был.
К вечеру на площади снова собрались. Мол, губернатор желает «в народ обратиться». Поставили подиум, покрыли красной материей, выстроили музыкантов. Губернатор вышел, осмотрел всех своим зорким оком и заговорил:
— Благодарю, добрые жители, за порядок, усердие и преданность престолу! Ваш город может служить примером благоустройства.
Толпа как по команде:
— Ура-а-а!
— Служим верно!
— Благодарим за заботу!
Я видел, как один мужик из предместья, что пришёл просто глянуть, кричал громче всех, а рядом его жена шепчет:
— А у нас крыша течёт.
— Молчи, дура! — отвечает муж. — Ура кричи, чтоб заметили.
Музыка грянула, чиновники сняли шляпы, барыня моя даже прослезилась.
— Ах, какое волнение! Вот бы и наш Павлуша так когда-нибудь перед народом выступал!
А я подумал:
«Перед народом все выступают красиво. Да только после, кто их слушает?»
Когда губернатор отбыл, все вздохнули с облегчением. Через день песок с улиц смыло дождём, ямы снова показались, портрет сняли, а плакат сложили в кладовку. На следующий случай.
Барин сидел за чаем и говорил:
— Всё прошло прекрасно! Его Превосходительство остался доволен!
— А о нас помянул? — спросила барыня.
— Разумеется, в отчёте, может, упомянет.
Я стоял в стороне и размышлял:
«Вот уж действительно, каждому своё. Барину, упоминание, барыне, честь, народу, „ура“. А жизнь идёт, как шла».
Прошло несколько дней. На базаре опять торгуют, как прежде. Один мужик сказал:
— Ну что, порядок нам оставили?
— Порядок-то оставили, да только жить-то всё по-старому, — отвечает другой.
И оба смеются.
Я и сам посмеялся:
«Вот уж как у нас заведено: перед начальством, блеск, а после, яма под ногой. И всем хорошо. Только совесть иногда проснётся, да всё же быстро засыпает под песком, как та улица перед приездом».
Так прошёл губернаторский визит. Народ доволен, чиновники при орденах, барыня горда, барин расчувствован. А город снова свой, тихий, с ямами, с грязью, но зато без начальства.
И я подумал напоследок:
> У нас, в России, каждый начальник, как солнце: пока глядит, всё сияет,
> а отвернётся, и снова сумерки.
> И мы, простые, к тому привыкли. Лишь бы свет показался, а что после, Бог даст.
Крестины и прощание.
Декабрь стоял суровый, снегу по колено, мороз трещит, а звёзды по небу сыплются, будто горох из дырявого мешка. На улице тишина. Только собаки подзавывают и сани где-то звенят. А в нашем доме, радость. У Павлуши с Ксенией родился сын, первенец, наследник рода Щелкуновых.
Роды, как и всё у господ, прошли не без волнений. Барыня, как только услышала, что час настал, перекрестилась и велела всех выгнать из залы, чтоб «тишина и порядок». Барин же, старик, растерялся и всё ходил взад-вперёд, шепча:
— Лишь бы мальчик… лишь бы мальчик…
А я стоял в сенях, слушал, как за дверью Ксения стонет, и размышлял:
«Баба страдает, а все вокруг только про фамилию да про наследство рассуждают».
К утру, когда за окном заблестели первые лучи, из комнаты вышла бабка-повитуха, вся красная, довольная, руки в муке, словно
