чиновного происхождения, по фамилии Непейпиво (а по виду, впрочем, пьёт охотно), да двух барышень, весьма шебутных, из какого-то заштатного дворянства, сестриц Марью и Агафью Долгоруких. Хоть фамилия и громкая, а платьица, что тряпицы, только бантами и спасаются.
Собрались они в гостиной, свечи горят, занавеси спущены, лампу под зелёный колпак спрятали, таинственность, значит. Сидят, как в театре, а я всё у порога стою, прислушиваюсь, чтоб если что, подать, убрать, да и вообще, чтоб без бесчинства.
Поначалу тихо всё было, чай пили, баранки грызли, смеялись да глазками стреляли. Павлуша всё на Марию косился, а друг его, Непейпиво, на младшую, Агафью. Те, конечно, кокетничают, как умеют, то платочек уронят, то локон поправят, а то и просто хихикнут без причины, чтоб мол, скучно нам без кавалеров.
А потом началось то самое, вызов духа.
— Савелий! — крикнул барин. — Свечу в рюмку с водой поставь, и чтоб тише был, как мышь под веником.
Поставил, разумеется. Хотя мне уж тогда что-то не по себе стало. И не от самого колдовства, а от того, что молодёжь нынче, ну, не к добру пошла. В книжках начитаются всяких французских глупостей, и давай духов из преисподней тянуть.
— Мы, — говорит Павлуша, — сегодня вызовем самого Омельку Лысогорского!
Я чуть под стол не шлёпнулся.
Омелька этот, прости Господи, был когда-то разбойник, да не простой, а колдун. Лет сорок как его в нашем уезде повесили за все злодейства. Говорили, будто он с нечистым водился, ворон умел в человека обращать и казну из-под запора вытаскивать.
— А не опасно ли, сударь? — осмелился я спросить, по старой привычке.
— Молчи, дурак! — ответствовал Павлуша, глядя на меня, как на стену. — Это не для твоего ума.
Ну, не для ума, так не для ума. Я отошёл в угол, при свечке в канделябре стою, крест держу в кулаке, мало ли.
Девицы же, хоть и шептались сперва, потом сами руки на блюдце положили. Блюдце поставили на картон с буквами, будто из старой азбуки вырезанными. «Где да кто».
— дух явись! — шепчут.
Свечка коптит, пламя дрожит, будто ворожит.
Сначала всё тихо было. Только шёпот и скрип ногтя по картону. А потом вдруг блюдце само шевельнулось, и пошло!
Марья охнула, Агафья пискнула, Павлуша побледнел, а Непейпиво, наоборот, загоготал, как пьяный гусь:
— А, это ты, Омелька, старый чертяка! Отвечай, где клады закопал?
Блюдце замерло, потом по буквам пошло: «З-Д-Е-С-Ь».
Тут у барышень визг, у баринов суета, а у меня холод по спине. Я, грешным делом, к двери подался, но ведь не уйдёшь, служба.
Пламя свечи вдруг вытянулось, потемнело, будто кто-то дыхнул на него изнутри. Потом раздалось что-то вроде свиста, да не простого, а как в трубе ветром. Занавес качнулся, и в углу, где стоял комод, я ясно видел тень. Не наша, не от людей. Сгорбленная, с длинной шапкой, вроде монашеской, и глаза, два уголька.
— Кто смеет тревожить Омельку Лысогорского? — раздалось.
Голос, знаете, будто из колодца, гулкий, сырой.
А барышни в крик, Павлуша креститься пытается, да руки трясутся. Непейпиво же, хоть и заливается смехом, от страха зубами цокает.
Я, хоть и раб Божий, чувствую, ноги ватные. Но всё ж перекрестился, да как гаркну:
— Изыди, лукавый, от чад невинных!
А тень будто шипнула, свеча треснула, и всё. Тишина. Только дым сизый по комнате стелется.
Молодые господа потом долго не приходили в себя. Марья в обмороке, Агафья плачет, Павлуша с лицом белее простыни ходит, а Непейпиво всё твердит, будто это сквозняк и самовнушение. Ага, сквозняк! Только я, Савелий, точно знаю, не сквозняк это был.
С тех пор комната та у нас стоит запертой, поныне никто там не сидит. А когда ночью сквозняк зашуршит, то иной раз будто и слышно шепот: «Здесь…»
Я, признаться, потом целую неделю в сенях спал, с иконой под боком. Барин старший смеялся, говорил:
— Вот, Савелий, старый ты дурак! Молодёжь нынче просвещённая, у них теперь всё через науку.
А я про себя думаю: «Просвещённая, говоришь? Да от вашей науки, батюшка, и черти скоро на службу запишутся».
Теперь вот гляжу я на молодёжь, что по вечерам мимо дома гуляет. Барышни с букетами, господа с сигарками, все важные, в шляпах, разговаривают о каких-то электричествах, фотографиях, а веры, ни на грош. Умники, а простого не понимают. Не надо тревожить того, кто спит.
Вот и выходит, что старая прислуга, вроде меня, глупа по их разумению, а всё ж живёт тихо, с Богом, и спит спокойно. А они, образованные, духа позовут, да потом месяц под кровать заглядывают.
Эх, молодёжь! Раньше человек свечку ставил, молился, а нынче свечку ставит, колдует.
Вот вам и весь прогресс.
Покров день, или как господа молились.
С Покрова, как известно, и зима начинается, и заботы всякие. У кого по хозяйству, у кого по душе. А у нас, в доме Щелкуновых, как только календарь перевернулся на четырнадцатое октября, барыня с утра всех подняла, будто пожар.
— Савелий! — кричит с лестницы, вся в шелесте юбок. — Чай подай! Карету подогрей! Павлуше скажи, чтоб оделся прилично, а не как на пикник! Сегодня великий праздник, Покров Пресвятой Богородицы, надо быть в церкви непременно!
Я только плечами пожал.
«Праздник-то, — думаю, — святой, да у кого как. Одни в церковь душу нести, а другие, новый капор показать».
Вышел я пораньше, чтоб место в храме занять. Морозца ещё нет, но в воздухе уж прохлада такая, что пар от дыхания стоит, как дымок. Небо серое, как шинель, листья под ногами мокрые, липнут к сапогам. Идут люди, кто в тулупе, кто в платке, кто с детками, крестятся, шепчут:
— Матушка-Покров, покрой землю снежком, а нас добром.
Я вошёл в церковь задолго до начала службы. Люблю, когда тихо, когда только лампады трепещут да иконы в полумраке блестят. Поставил свечку за упокой родителей, поклонился и встал сбоку, чтоб никому не мешать. Народ прибавляется, тесно, запах ладана, воска, шерсти, дыма, всё вперемешку, как на житейском базаре, только благороднее.
Передо мной старушка в сером платке, вся сморщенная, как
