а на базаре целыми пирамидами стояли засахаренные яблоки и мёд в банках.
У кого деньги водились, брали к празднику рыбу, поросёнка, изюм, лимоны (те привозили с юга, диковина большая), а кто победнее, довольствовался пшённой кашей и хмельным сбитнем.
Но всё равно радовались, ведь Новый год на носу.
Барин мой, Григорий Порфирьевич, с утра уже суетился.
— Савелий, смотри, чтоб свечи на люстре горели ровно! И самовар к вечеру растопи пораньше. Сегодня гости будут.
Барыня хлопочет на кухне.
— Кулич испечён? Картошка, лук, сельдь и варёная свёкла).
А Павлуша, нарядный, в новом сюртуке, ходит по дому и нюхает духи. Хочет, чтоб от него пахло «по-столичному».
Мне же поручили с утра сбегать на базар за клюквой и свечами. В лавках толкотня, народ веселый. Бабы спорят, чей гусь жирнее, мужики торгуются за вино. Кто-то кричит:
— Берите мёд кашинский! Для праздничного хмеля!
А в углу гармошка играет. Парень, видно, с вечеринки пробует голос.
Я купил всё, что велено, и к обеду уже вернулся. В доме пахло выпечкой, свечным воском и чем-то сладким, вроде корицы.
Барыня приказывает:
— Стол накрывать будем вечером. Барин велел встречать год по петербургскому времени. Значит, поздно.
К вечеру гости стали собираться. Уездный лекарь с женой, учитель гимназии, две барышни из соседнего дома, и даже исправник пожаловал, в сюртуке с медными пуговицами.
Барин принимал всех с видом важным, говорил:
— Год прошедший был не из лёгких, но, надеюсь, грядущий принесёт благо.
На столе, блины, холодец, квашеная капуста, стерлядка, заливное, гусь с яблоками, пирог с грибами. Для барышень, вино мадерное, для мужской компании, ром, а кое-где и «английский пунш» (варили в самоваре с лимоном и корицей).
Гости уселись, загомонили. Павлуша рассказывал, будто бы читал, что «в Париже на Новый год дамы ездят на бал с факелами», на что барыня ахнула:
— С факелами? В бальном платье? Да сгорит же каждая третья!
Барин усмехнулся.
— Это ж французы, Пелагея Ивановна. У них всё напоказ.
Когда часы на комоде пробили одиннадцать, в гостиной стало тише. Барин поднялся и сказал:
— Господа, до нового года остаётся час. Предлагаю выпить за старый, чтоб ушёл без обиды.
Все чокнулись, закусили, разговор пошёл веселей. Учитель гимназии вдруг стал рассказывать, как в древности считали год «от сотворения мира», и что ныне, мол, не 1856, а семь тысяч триста какой-то.
Барыня перекрестилась.
— Господи, и до конца света рукой подать!
А когда стрелки приблизились к полуночи, Григорий Порфирьевич достал с полки серебряный колокольчик, (подарок от тёщи) и сказал:
— Как только пробьёт двенадцать, звеню, и все желают, что кому на сердце.
Пробило. Зазвенел колокольчик. Народ поднялся.
Кричат:
— С новым годом! С новым счастьем!
Обнимаются, целуются, смеются. Павлуша поцеловал барышню Анфису, а потом долго оправдывался, будто «по обычаю».
Барыня всплакнула от умиления, барин сказал:
— Ну, теперь можно и за будущий выпить.
После полуночи пошли танцы. Сначала полонез, чинно, потом мазурка, потом вовсе нечто вроде народного вальса. Кто как умеет.
Я стоял у двери, свечи менял, а сам глядел, как Павлуша кружит Анфису. Каблуки стучат, платье шуршит, смех заливается.
А за окнами снег сыплет, луна светит, мороз щиплет стёкла.
Во дворе ребята запускают фейерверк. Так, по-своему, бересту поджигают, на верёвке крутят, искры летят, крики, визг, собаки лают.
На улице тем временем народ праздновал по-своему. Кто в кабаке, кто на льду катался. На речке зажгли смоляные бочки. Свет, дым, гармошка. Мужики пляшут, девки визжат, снег летит вихрем.
Я, выйдя на минутку во двор, слышал, как далеко за оврагом кто-то кричал:
— С новым годом, народ православный! Пусть козы доятся, а жёны не кусаются!
Все захохотали.
Ближе к утру гости разъехались. Павлуша заснул прямо в кресле, барыня убирала со стола, барин растянулся на диване и тихо храпел.
Я подкинул дров в камин, собрал посуду, и пошёл в людскую.
А на улице, тишина. Только снег, да редкие звёзды, да лошади в упряжке паром дымят.
Прохожу мимо калитки, а там соседские парни с санями, в тулупах, едут на горку. Один заметил меня, кричит:
— Дядь Савелий! Иди с нами! Новый год, чай, не грех прокатиться!
Я махнул рукой.
— Возраст не тот! Пусть молодёжь катится.
Они смеются, погнали коней, бубенцы звенят. И долго ещё слышно было: тинь-динь, тинь-динь, да весёлое уханье.
Утром, едва рассвело, я вышел во двор. Снегу навалило ещё больше, всё белым покрывалом. В воздухе, свежесть и тишина, только петухи перекликаются.
На заборе воробьи греются, у конюшни дымок, а над городом, лёгкий пар от печных труб.
Я глянул на небо и подумал:
«Вот и пришёл новый год. Старый, небось, где-то там позади остался, как гость, что ушёл тихо, не простившись».
Зашёл в дом, барин уже бодрствует, пьёт чай.
— Ну что, Савелий, — говорит, — живы? Новый год встретили?
— Встретили, Григорий Порфирьевич, с благополучием.
— Вот и славно. Пусть таким же будет и весь год, тёплым и не шумным.
А я ему в ответ:
— Главное, барин, чтоб здоровье да мир. Остальное приложится.
Барин кивнул, усмехнулся.
— Философ ты, Савелий. Всё у тебя к простоте сводится.
— Простота, — говорю, — барин, и есть самое трудное.
Он задумался, потом налил мне чаю.
— Ну, за новый год, Савелий.
Я поклонился, отпил глоток и подумал:
«А ведь верно, всё по кругу. Зима, мороз, звон, а люди всё те же. Радуются, пьют, поют. Только годы меняются».
И стало на душе как-то светло, по-зимнему чисто.
Так прошёл у нас тот Новый год, весело, с блинами, с пуншем и с добрым смехом.
А за окном всё падал снег, падал, будто сам Бог землю белым покрывалом к новому началу застилал.
Письмо из Бразилии.
Жизнь моя течёт ровно, как тихая речка подо льдом. День к дню похож, барин требует порядок, барыня суетится, Павлуша вечно скучает. И вдруг, как гром среди ясного неба, случилось нечто
