у них чудо! Ни грязи, ни колдобин! Всё камнем вымощено, всё ровно, будто скатерть. Кареты едут, не трясёт! Полицейский стоит, но не грозит, а только улыбается. И никто, представьте, не бежит к нему с поклоном!
Барин от удивления подался вперёд.
— Так что ж, выходит, без бумажек там обходятся?
— Разумеется! — отвечает сестрица. — У них всё по закону, а не по знакомству. Если бумага нужна, идёшь в учреждение, платишь положенное, и через три дня всё готово!
Тут барин кашлянул неловко, барыня глаза потупила, а я едва не прыснул, вспомнил господина Шапиро, нашего прежнего чиновника.
— А королева, — продолжала Анна Никитишна, — особа мудрая, строгая, но справедливая. Народ её обожает. И главное, королева всегда при деле! Утром приём, днём заседание, вечером благотворительность. И всё сама, без министров, а только с секретарями!
Барин нахмурился.
— А у нас, значит, государь-то не сам?
— Ах, братец! — говорит она, — не в том дело, кто сам, а кто нет. У нас там всё на благо отечества, а у вас всё по чину. У нас министерства служат народу, а не себе.
Я тут не выдержал, тихонько к барыне шепнул:
— Так, может, и нам бы оттуда министра прислать?
Барыня шикнула, а барин строго зыркнул: мол, молчи, дурень, не твоего ума дело.
Анна Никитишна, не замечая, продолжала:
— И ещё, у них все барыни занимаются делом! Кто больницы содержит, кто детей сирот обучает, а кто газету издаёт. Женщины в делах, не редкость, а честь!
Барыня приосанилась.
— Вот, слышишь? Я ведь тоже могла бы, например, школу завести.
— Школу? — нахмурился барин. — А кто будет следить за кухней?
Тут я, грешным делом, не удержался, прыснул в кулак, будто кашляю.
Анна Никитишна взглянула на меня снизу вверх.
— А вы, голубчик, кто будете?
— Слуга барина, Савелий Иванов, — поклонился.
— Вот что, Савелий, — говорит, — у нас в Англии такие, как вы, давно бы уже управляющими сделались! Там ум ценится, а не происхождение!
Барин захлопал глазами, барыня всплеснула руками, а я стою, не зная, радоваться ли.
После чаю барыня повела сестрицу мужа по дому показывать штофы, диваны, канделябры, а та всё фыркает.
— Ах, да у вас всё французское! А где же отечественное производство?
Барин, чтоб не осрамиться, сказал:
— Мы за Отечество сердцем радеем, а не мебелью!
А вечером, когда гости разошлись, барин долго ходил по гостиной и наконец говорит мне, задумчиво:
— Слыхал, Савелий, как она про Англию-то рассказывала? Что там всё честно, всё по совести?
— Слыхал, ваше благородие.
— А как думаешь, и вправду ли так?
— Да кто их знает, этих англичан… Может, у них взятка просто по-другому зовётся.
Барин улыбнулся криво:
— А ведь, пожалуй, ты и прав. Только там, видно, смазка дорогая, вот и не каждому доступна.
А наутро Анна Никитишна уехала дальше, в Петербург, «в круг образованных людей». Мы с барином стояли на крыльце, глядели вслед её экипажу.
— Что скажешь, Савелий? — спросил он.
— Скажу, ваше благородие, — отвечаю, — у них, может, и королева справедливая, да у нас без царя-батюшки всё одно пропадём.
Барин перекрестился, вздохнул.
— Может, и пропадём, Савелий… но уж как-то по-нашему, по-родному.
А я, глядя на дорогу, подумал:
Странное дело. Чем дальше люди ездят, тем больше находят недостатков дома. И ни один не возвращается с желанием что-нибудь исправить.
Гадалка с хрустальным шаром.
Было это в последние дни августа, когда воздух уже не летний, но ещё не осенний, и пауки тянут свои нити над тропинками, словно мосты между временем прошедшим и грядущим.
Солнце клонилось на убыль, а в городке нашем, как водится, всё шло своим порядком. Купцы спорили на торгу, городничий составлял отчёт, а барыня изволила скучать по гостям.
И вот под вечер, словно в воду брошенный камешек, разошлась по улицам весть. Из самой Могилёвской губернии приехала гадалка, с волшебным шаром! Гадает не по руке, а по свету, что внутри шара горит!
Слух этот быстро дошёл и до барского дома. Барыня, хоть и человек рассудительный, перекрестилась и сказала:
— Всякое ныне в мире бывает, Григорий Порфирьевич. То немцы паром по реке ходят, то французы гром в стеклянной банке ловят. Может, и в шаре ихнем есть польза.
А Павлуша, сын ихний, мальчик лет девятнадцати, любопытный, ленивый, но с воображением, тут же вспыхнул.
— Батюшка, позвольте, я с Непейпиво схожу! Узнаем, что нас ждёт. Барские титулы или пыль от проезжих колесниц!
Барин усмехнулся.
— Ступайте, коли охота. Только глядите, не попадитесь в ловушку мошенницы.
А я подумал про себя:
«Вот и на мою старость чудеса пошли. Раньше в церкви свечи ставили, ныне, в шары глядят».
И всё же пошёл за господским сыном, для порядка, да и любопытно стало, что за диво такое.
Гадалка расположилась в трактире у пристани, где прежде квартировал акцизный чиновник. Комнатка полутёмная, пахнет травами и свечным воском. На столе белая ткань, на ткани, шар, чистый, как лёд весенний, только внутри будто дым серебряный клубится, да светится что-то невнятно, будто там чьё-то дыхание живёт.
Сама гадалка, женщина высокая, в чёрном, лицо тонкое, глаза блестят, как две капли чёрнил на бумаге. Голос у неё негромкий, но в нём есть сила.
Павлуша с Непейпиво первыми вошли. Они, хоть и хорохорились, но по лицам видно, жутковато.
— Садитесь, господа, — сказала гадалка. — Спрошу у шара, что вам уготовано.
— Спроси, — проговорил Павлуша, пытаясь казаться взрослым, — стану ли я великим человеком? Может, в Петербург пробьюсь?
Она улыбнулась едва заметно.
— Вижу, молодой орёл мечтает о небе. Но крылья ему обрежет скука.
— Какая скука? — не понял Павлуша.
— Та, что в сердце рождается, когда всё получено, а смысла нет.
Непейпиво прыснул со смеху.
— Экое пророчество! Лучше бы сказала, женится ли он на барышне с приданым!
— Женится, — ответила она
