спокойно, — только не из любви, а из привычки. И будет пить чай, а вкус забудет.
Я стоял в углу, слушал, и думал: верно ведь говорит.
Потом Павлуша, посмеиваясь, указал на меня:
— А вот наш Савелий Иванов, старик смирный, всё видит, да помалкивает. Пусть узнает, когда помрёт!
Я поклонился и ответил:
— Помру, когда положено. Мне б не про себя знать, а про Русь-матушку. Что с ней будет через сто, да ещё пятьдесят лет?
Гадалка взглянула пристально. Шар её вспыхнул, засеребрился, будто в нём закипела туча. Она долго молчала, потом заговорила медленно, будто каждое слово вынимала из глубины:
— Вижу землю, старик, богатую, широкую, но не радостную. Хлеб есть, а вкус его горек. Народ сыт, но голоден душой. Не только кнутом правят, а зеркалами.
— Какими ещё зеркалами? — спросил я.
— В каждом доме будет стекло, где каждый увидит не жизнь, а отражение её. Люди станут глядеть в то стекло, как в икону, и слушать голос, что не из сердца, а из проволоки. Оковы их будут невидимы, не из железа, а из света сотканы. Рабство новое придёт. Не телесное, а душевное. И будут сами цепи свои любить.
Павлуша прыснул было, но стих. Глаза у гадалки горели, как пламя в лампаде.
— А войны? — спросил я тихо.
— Войны будут, но иные. Без пушек, без сабель. Люди станут биться не за землю, а за мысли. Кто сильнее в слове, тот и победит.
— И что же, — говорю, — погибнет ли Россия?
— Нет, — ответила она, — не погибнет. Только станет иной, неузнаваемой. Не мать, а мачеха себе станет, холодная, но живая. И в сердце её будет петь не колокольный звон, а шорох числа.
— Числа? — переспросил я.
— Да. Всё у них станет числом. И честь, и совесть, и любовь. Будут измерять дружбу, продавать улыбку, взвешивать веру.
Тут у меня сердце екнуло.
— А люди хоть останутся людьми?
— Останутся. Только забудут, как это, верить. Станут умны, но несчастны.
Она провела рукой над шаром. Свет погас, словно свечу задуло. Помолчала и сказала напоследок:
— Не бойся, старик. Россия, как река. Её можно перегородить, но нельзя осушить. Пока есть хоть один, кто помнит корни, она жива.
Вышли мы вон. Павлуша шёл задумчивый, а Непейпиво всё ерничал:
— Вот тебе и пророчица! Рабство без цепей, числа вместо любви! Ха! Уж лучше я к мельничихе схожу, там всё понятнее.
Павлуша не ответил. Только потом, уже у ворот, сказал тихо:
— А ведь, Савелий, если правду она сказала, то жить там страшно.
— Страшно, — говорю, — да.
Ночью я долго не спал. Ветер бил в ставни, и казалось, будто кто-то шепчет издалека:
«Оковы из света… Рабство добровольное…»
И записал я тогда в тетрадь:
«Страшнее не те цепи, что на руках, а те, что в сердце. Коли человек сам себе хозяин, он свободен. А коли стекло и проволока ему волю диктуют, будь он хоть барин, хоть крестьянин, всё едино, раб».
С той поры я, глядя на огонь в лампе, часто думаю:
а вдруг и правда, свет может пленить сильнее, чем тьма?
Похороны Прасковьи Фоминичны.
Случилось это в начале ноября, как только первый снег притрусил землю, да не лёг ещё прочно, а только припорошил всё вокруг, словно мукой белой посыпал. У нас в городе говорят: «Первый снег, к первому покойнику». И будто в подтверждение, к вечеру того же дня узнали, отошла в вечность Прасковья Фоминична, вдова отставного дьячка, женщина древняя, что помнила ещё царя Павла Петровича и при случае любила рассказывать, как видела своими глазами, как в их уезде по тракту ехала карета императрицы Екатерины Алексеевны. Говорила, будто у той в лице «величие и милость пополам».
Бабка была редкой живучести, все болезни пережила, всех соседей похоронила, и сама, можно сказать, дожила до совершенной ветхости. Говорили, что ей девяносто с гаком. Умерла тихо, за своим молитвенником, никого не побеспокоив.
Когда я доложил об этом барину Григорию Порфирьевичу, он только бровью повёл.
— Эге, старуха-то дожила до славного срока. Ну, иди, Савелий, поприсмотри на похоронах. Мы с Пелагеей Ивановной не пойдём. Холодно нынче, да и приличия не требуют. Но от дома подай свечу и полотенце на гроб. Пусть люди видят, что мы по соседству не безучастны.
Павлуша, сын барина, тоже вставил своё слово:
— А что, Савелий, коли бабка при дворах была, может, в молодости с самим Кутузовым знакома? Ты, — говорит, — погляди, кто придёт. Может, и старые времена увидишь живьём.
Я поклонился и отправился.
Хоронить Прасковью Фоминичну собирались всем кварталом. Дом её стоял у самого оврага, с покосившейся банькой и калиткой, что от ветра сама собой открывалась и хлопала, будто кого-то звать хотела.
У покойницы не осталось никого, кроме племянницы, тёткиной дочки, Аграфены, бабы непутёвой и ленивой. Та, как услышала о смерти, прибежала, запричитала громогласно:
— Ах ты, матушка моя, свет ты мой угасший! Куда ж ты меня сиротинушку покинула, где ж я теперь приют найду?
И так горестно, что даже соседки растрогались. Только вот, как дело дошло до уборки тела и готовки к отпеванию, Аграфена вдруг вспомнила, что у неё «ревматизм в спине», и удалилась за печку, откуда потом лишь командовала:
— Смотрите, чтоб свеча не капала! И простыню не скомкайте, новая!
Я стоял у дверей, наблюдал. Народ шёл густо. Кто с крестом, кто с полотенцем, кто просто из любопытства. Бабы шепчутся, деды покашливают. Старуха, как известно, всем когда-то помогала. Кому травой лечила, кому порчу снимала, кому просто слово доброе говорила. Её и уважали, и побаивались.
Отпевание назначили на полдень. Приехал батюшка Иларион, что всегда говорил, будто «смерть, врата покаяния», и с ним дьячок, долговязый, с носом, как у журавля. Службу повели исправно, хор от девиц соседских, жалостный, протяжный.
Я стоял у дверей, свечу держал, а сам думал:
«Вот ведь человек, всю жизнь копошился, а теперь лежит тихо, словно никогда и не жил. И кто вспомнит через год?»
После
