отпевания понесли гроб на кладбище. Мороз прихватил, ветер завывал, а люди шли медленно, кто перекрестится, кто шепчет молитву, а кто просто идёт ради порядка.
На кладбище у нас старые могилы, кресты покосившиеся, заборы проржавели. Могильщик, старик с седой бородой, в тулупе, лопатой копал тяжко, ворчал:
— Земля, братцы, мерзлая, покойнице не терпится, а мне хоть руки отбей.
Аграфена стояла в стороне, всё причитала, но так чинно, будто боялась запачкать полушалок.
Когда гроб спустили, дьячок заорал во всю глотку:
— Вечная память!
А народ подхватил. Гулко, с эхом по полю.
И тут случилось то, что долго потом вспоминали. Вдруг откуда ни возьмись налетела собака. Старая, облезлая, и завыла прямо у ямы. Народ перекрестился.
— Душа покойницы, гляди-ка! — шепчет одна.
А другая ей:
— Да не душа, а Палашка дворовая, старухина! Она и жива-то только за хозяйкой держалась.
А собака не унимается, воет, будто человеческим голосом. Батюшка перекрестился и сказал тихо:
— Всякая тварь Божия, и у каждой своя печаль.
После того как яму засыпали, народ пошёл к дому. А там уж готово. Самовар кипит, блины на блюдах, постный квас и селёдка. Аграфена, позабыв про ревматизм, бегает, гостей усаживает.
— Ешьте, добрые люди, покойница всех любила, всех угощала, и ныне, думаю, не в обиде будет, — причитает она, сама, между тем, первую ложку каши заглатывая.
Я сел в уголке, ближе к печи. Народ шумел, вспоминал старуху. Одна говорит:
— Прасковья-то при Павле жила, рассказывала, как солдатские жёны по три дня хлеба не видели.
Другая добавляет:
— А при Александре-то, говорит, мир был, как в раю.
А третья возразила:
— Да что ей помнить! Всё старьё путают.
Тут один мужичок, что в казённых лавках служит, вдруг с важностью сказал:
— Вот видите, господа, человек жил при пяти царях, и всё одно, бедность, мороз и налоги. Стало быть, государь меняется, а судьба наша вечна.
Народ засмеялся. Даже батюшка Иларион хмыкнул, хотя виду не подал.
А я подумал:
«Мудрёное дело жизнь. Сколько раз меняется власть, а похороны всё те же. Плач, блины да разговоры про старину».
Когда гости стали расходиться, Аграфена подсела ко мне.
— Савелий Иванович, а верно ли говорят, что барыня наша свечу дала?
— Дала, — говорю, — и полотенце к гробу.
— Эх, — говорит, — добрые люди. Надо бы им за то низкий поклон.
И поклонилась мне вместо барина.
Домой я вернулся под вечер. Снегу навалило больше, воздух тихий, звёзды яркие. Захожу, докладываю барину:
— Всё чинно прошло, Григорий Порфирьевич. Похоронили с благолепием, народ доволен.
Барин, сидя у камина, в халате, с трубкой, кивнул.
— Ну и ладно. Умерла, Бог с ней. Мало ли их умирает?
Барыня же, Пелагея Ивановна, перекрестилась и сказала:
— Дай, Господи, мне так же тихо отойти, не взывая никого.
А Павлуша, зевая, сказал:
— Всё это старомодно. В Париже, говорят, покойников уж и не носят пешком, а возят в лакированных катафалках. У нас всё по-деревенски.
Барин хмыкнул.
— До Парижа нам далеко, Павлуша. Тут бы хоть кладбище от забора починить.
Я стоял в сторонке, слушал их разговор, а в голове всё звенело то самое «вечная память». И виделось мне, как та старуха лежит под снегом, а над ней собака воет.
Потом я долго не мог заснуть. Всё думал о старухе. Столько царей, говорю себе, видела, а что осталось? Один холмик под снегом и собачий след.
А ведь, может, и мы все так же уйдём, с блинами, квасом и речами. И через день о нас забудут, только Савелий какой-нибудь припомнит в своих записях.
Вот и выходит, что не зря сказал тот мужичок в лавке:
— Государь меняется, а судьба, вечна.
Так прошли похороны Прасковьи Фоминичны. А наутро, когда я вышел во двор, увидел, что снег лёг ровно, следов не осталось, и солнце светило будто нарочно, тихо, смирно, по-стариковски добро.
Я перекрестился и сказал сам себе:
— Вечная память, бабка. И дай Бог всем нам такой тишины на прощанье.
Американцы на базаре.
Дело было летом, году, кажись, пятьдесят шестом, в то самое время, когда у нас на реке открыли новый пристаньный спуск, и народ толпами ходил смотреть, как по воде плывут суда, не парусные, а диковинные, с колёсами по бокам.
Одним словом, пароход. Народ называл его «огненным челном». Гудит, дым из трубы валит, колёса хлещут воду, будто мельничные лопасти, а внутри, люди, музыка, и даже, говорят, самовар стоит на столе, кипит от пара.
В тот день барин Григорий Порфирьевич велел мне с утра пораньше сходить на базар, купить к обеду свежей рыбы. Щуки, судака, и, если повезёт, осетринки.
— Гляди, Савелий, — сказал он, — чтоб рыба не с душком, а то Пелагея Ивановна потом мне выговор устроит.
Павлуша, сын его, зевал на диване и, усмехаясь, добавил:
— А по дороге взгляни на этот пароход.
Я поклонился, сунул кошелёк за пазуху и отправился.
Базар у нас стоит на берегу, внизу, где всегда шум и гомон. Рыбные ряды, самые бойкие. Вёдра с ершами, лотки с карасями, лещи на верёвках висят, щуки с раскрытыми пастями, будто ругаются. От них пар идёт, запах крепкий, но мне привычный.
Вот я торгуюсь с бабой Феклой, когда вдруг народ затоптался, засуетился. Слышу, кричат:
— Идут! Идут заморские!
Оглядываюсь, и впрямь, по базару идёт пара диковинных людей. Муж, высокий, в широкополой шляпе, в сюртуке цвета морской волны, ботинки блестят, борода клинышком. Жена, тоненькая, светловолосая, в платье голубом, с кружевами. На голове, шляпка, как грибочек. Обоих солнце обожгло, лица румяные, глаза ясные.
Он идёт важно, держит зонтик, а в руке у него, книжечка, куда он что-то записывает. А она вокруг смотрит, ахает, улыбается и тычет пальцем то в самовар, то в связку сушёных окуней, будто всё ей впервые.
Торговки глядят на них, рты разинули. Кто крестится, кто шепчет:
— Немцы, небось!
— Да не, англичане!
— А может, турки?
