class="p1"/>
Американец между тем остановился у Феклы и сказал с ударением, будто слова из-под камня выталкивал:
— Ры-ба… хо-роша… да?
Фекла опешила, глазами моргает, потом крестится.
— Господи, чего он говорит? Кто его понимает?
Я подошёл ближе, говорю:
— Здравствуй, господин хороший! Рыба свежая, только с утра поймана.
Он повернулся ко мне, обрадовался, заулыбался.
— О! Русский! Вы говорить мой язык, да? Я… Немножко русский. Папа мой, Иван, уехал в Америка, а я, Джон.
И, гордо, будто объявление делает, ткнул себя в грудь:
— Джон Ивансон!
Бабы прыснули. Одна говорит:
— Вот те раз, Ивансон! Наш человек, а видишь, как загнулся!
А жена его, улыбаясь, добавила по-своему, тонко:
— Май хазбенд лав рашша! Вэри, вэри лав!
Народ засмеялся, кто-то крикнул:
— Да и мы тебя, матушка, тоже не обидим!
А Джон между тем рассматривает щуку. Пощупал, понюхал, говорит:
— Гуд! Вери гуд! Сколько стоить?
Фекла с перепугу вытаращила глаза.
— Господи! Чего он хочет?
Я перевёл:
— Спрашивает, сколько стоит.
Фекла приосанилась, подумала, и отвечает:
— Ежели по-нашему, рубль двадцать. А по-ихнему, я не знаю!
Джон полез в карман, достал монету. Блестит, но не наша, с орлом каким-то, не двуглавым, а простым, растопырившим крылья.
— Это, — говорит, — доллар.
Бабы захлопали руками.
— Ох ты! Смотрите, серебро-то! Настоящее, не фальшак ли?
Фекла взяла монету, подбросила, послушала звон.
— Звенит-то ладно. Да кто его примет? Нам ведь рубли подавай!
Американец удивился, плечами пожал.
— Рубль? Ай хев, но рубль.
Тогда одна бойкая торговка, Прасковья, крикнула:
— А ты, Джон-Ивансон, монету-то оставь, а я тебе сдачу с огурцами дам!
Народ заржал. Джон тоже засмеялся, думает, что шутка дружеская. Жена его улыбнулась, погладила Феклу по плечу и сказала:
— Гуд вумен, гуд вумен!
Фекла потом долго всем рассказывала, что «заморская барыня» её похвалила.
Тем временем Джон достал карандаш, стал записывать что-то в книжку. Я подсмотрел краешком глаза. Пишет аккуратно, по-ихнему, закорючками.
— Это что, — спрашиваю, — заметки?
— Йес, — говорит, — я писать книжка: «Травелз ин Рашша». Русский базар, русский пипл… вери, вери хоспитабл!
И, довольный, обвёл рукой по сторонам, будто всех нас в книгу записывает.
А народ, как понял, что он про них будет писать, ещё пуще оживился. Одна баба наклонилась и говорит мне шёпотом:
— Слышь, Савелий, а ты скажи ему, чтоб про меня тоже написал, мол, баба честная, без обвеса!
Другая добавила:
— А я скажи, чтоб не писал, у меня налоги недоплачены.
Американец ничего не понимает, только кивает, улыбается, всем машет.
Потом подошёл к лавке с глиняной посудой. Там стоял горшечник Прошка, мужик насмешливый. Джон взял крынку, разглядывает, постукивает, говорит:
— Нис! Вери нис!
Прошка не понял, но по звуку догадался, что хвалят, и отвечает:
— Да не низ, а горшок!
— Йес, йес, горшок! — обрадовался Джон. — Ай бай!
— Куда бай? — не понял Прошка. — Сломаешь ведь!
Я объяснил, что хочет купить. Прошка продал, но, чтобы не упустить случая, добавил:
— А скажи там, в своих Америках, чтоб знали: Прохор Иванов, мастер по горшкам!
Джон кивнул серьёзно, записал: «Прохор Ивэнов, мэйк пёт».
Пока они бродили, народ всё больше собирался. Одни смеялись, другие глядели, как на чудо. Мальчишки бежали за ними, кричали:
— Американ! Американ!
А Джон не обижался, улыбался, даже достал из кармана какие-то круглые конфетки, раздал детям. Те сперва боялись, потом попробовали. Сладкие, липкие, как варенье.
Жена его купила у старушки цветок, василёк. Воткнула в шляпку, смеётся, машет всем рукой. Народ оторопел. У нас, если кто цветок на голову воткнёт, так решат, что с ума сошёл. А она, будто ничего, весёлая, нарядная.
К полудню жара усилилась, и американцы ушли обратно к пристани. Народ ещё долго обсуждал.
Одна говорила:
— Вон какие у них манеры. И улыбаются, и денег не жалеют.
Другая —
— Да что с них взять? Дурь заморская, в платьях с голыми руками ходят!
А третья заключила мудро:
— Всё одно: человек и в Америке человек. Только говорит по-другому.
Я же, купив рыбу, пошёл домой, всё размышляя. Вижу, пароход у пристани стоит, дымит, люди машут, музыка играет. Джон с женой стоят на палубе, кланяются, будто актёры. Народ им в ответ машет шапками, кричит:
— Счастливого пути, заморские!
Пароход гуднул, колёса завертелись, и потихоньку поплыл вниз по реке, будто железный лебедь.
Я стоял, пока не скрылся за поворотом, и думал:
«Вот тебе и мир. Одни всю жизнь из Щелкунова двора не выходят, а другие через океан плавают, людей записывают».
Пришёл домой, доложил барину.
— Рыба свежая? — спросил он.
— Свежая, Григорий Порфирьевич. А на базаре, чудо невиданное, американцы были.
— Ну, ну, — усмехнулся барин. — Видно, и до нас дошла цивилизация.
Павлуша сказал с видом знатока:
— Я читал, что у них всё по часам, даже поцелуи!
Барыня ахнула.
— Господи, какие нравы!
А я подумал:
«Может, и по часам у них, а всё равно смеются и рыбку нюхают, как люди».
Так я впервые видел американцев. С тех пор, как услышу где-то гудок пароходный, всегда вспоминаю того Джона Ивансона, высокий, в шляпе, с книжкой, всё пишет, улыбается.
Может, и про меня в своей книжке помянул. Напишет, может быть:
«В России живёт добрый человек, Савелий, любит рыбу и порядок».
А если и не напишет, ну и ладно.
Новый год по-щелкуновски.
Зима в тот год выдалась что ни на есть настоящая. Снегу навалило по колено, мороз трещал так, что у собак на усах иней висел, а воздух звенел, будто стеклянный. Ночи стояли лунные, светлые, и снег под ногами скрипел ровно и чисто, как новая скатерть.
Город наш к Новому году ожил, лавки разукрасили еловыми ветками, на углах продавали горячие орешки в бумажных кульках,
