Мед у меня самый что ни на есть честный, липовый, от пчёл воспитанных!
Кричат, божатся, крестятся, а всё одно, каждый хочет урвать, да с барышом.
А барышни, совсем другая история. Подошёл я к ряду с тканями, смотрю, две молодые, в пуховых платочках, с глазами, как у кошек в темноте, стоят, трогают ситец. Торгуются с лавочником, а тот уж в поту, всё им поклоны бьёт.
— Ах, батюшки, какой миленький цветочек! — щебечут. — А сколько?
— Для барышень — всего сорок копеек аршин!
— Сорок? Да что вы! Мы у Васильева видели по двадцать восемь!
— Так у Васильева, фабричное, немецкое, а это, саратовское, родное!
Смотрю я на них и думаю: молодость, она везде одинаковая. Им бы платье поярче, да чтоб зеркальце в кармане, да чтоб все видели. А вон сзади два молодых человека. То ли студенты, то ли сыновья мелких чиновников, будто случайно мимо проходят, а сами глаз с них не сводят. Стоят, снег сапогами месют, кашляют нарочно, чтоб барышни обернулись.
Обернулись, конечно. Да как захихикают! И уж не ткань им важна, а кто первый поклонится.
А чуть поодаль старушки. Те торгуются, будто на жизнь и смерть. За каждую копейку спор, будто за душу.
— Дай-ка, голубчик, масла полбутылочки, только чтоб без жмыха! — говорит одна, с красным носом, — а то я у тебя в прошлый раз купила, дак оно горькое, как грех!
— Так ведь, матушка, свежее!
— Свежее, говоришь? Да я им неделю в лампадке жгла — дым до потолка, вся комната, как кузница!
Посмеялся я про себя, взял всё, что велела барыня, да решил, пока руки не отмерзли, чаю горячего выпить. Подался к чайной лавке. Там жизнь особая. Мужички паром дышат, стаканы гремят, самовары булькают. В углу гармошка, кто-то про службу поёт, кто-то анекдоты травит.
Сел я у печки, руки грею, чай прихлёбываю. А за соседним столиком два молодых писца спорят о литературе. Один говорит:
— Надо, брат, чтобы писатель действовал на общество!
А другой ему:
— А я думаю, что общество действует на писателя!
И пошло, и поехало. А у обоих, усы едва пробиваются, носы красные, слова большие, как шляпы. Один уж и кулаком по столу стукнул:
— Да я, брат, сам скоро напишу роман, чтоб все ахнули!
Я думаю: ахнут, да не от таланта, а от орфографии. Но молчу, чай пью.
Выходя, заметил я на углу старика, что валенками торговал. Сидит, бормочет:
— Покупай, честной народ! Валенки тёплые, из собственных овец, — не то, что ваши чиновные, картонные!
К нему подошёл какой-то мещанин с дамой, посмотрел и говорит:
— Дороговато, дедушка.
— Дороговато? Так ты ног не жалей, купи подешевле — потом сам поймёшь, что дорого было не в цене, а в холоде!
Вот ведь простое слово, а правды в нём, на весь базар.
Пока я всё покупал да наблюдал, вечер подкатил. Солнце уж за куполами спряталось, мороз усилел, лица у всех, как рябчики в морозилке. Возчики кричат, лошади паром дышат, барышни кутались в меха, старухи торопились, чтоб не промёрзнуть, чиновники искали, где подешевле закусить, а молодёжь, где погромче посмеяться.
Я, значит, всё сложил в мешок, взвалил на плечо и пошёл домой. Иду, а снег под ногами звенит, словно вся земля хрустит от холода.
И вот думаю я про себя:
вот ведь базар, это вам не лавка и не гостиная. Тут жизнь вся, как на ладони. Тут видно, кто обманет, кто хитер, кто прост, кто добр. Купчихи важничают, барышни хихикают, чиновники торгуются, студенты спорят о «миссии человека», а старик валенками правду говорит.
И выходит, что у каждого своя торговля. Кто товаром, кто честью, кто улыбкой. А мы, слуги, всё видим, всё слышим, и молчим.
Пока другие цены сбивают, мы цену людскую запоминаем.
Вот и весь мой базар. Купил, что надо, но домой принёс не только рыбу да крупу, а и целую повесть о жизни, где всё то же самое, что в лавках. Кто дороже, кто дешевле, кто вовсе без цены.
Свадьба Павлуши.
Весна в тот год пришла рано. Вся улица в лужах, солнце в окошках играет, воробьи по крышам скачут, будто новоселье справляют. И в доме нашем тоже затеялось событие не малое. Женится, стало быть, Павел Григорьевич, сын наших господ.
Невеста его, барышня Ксения Аркадьевна Голубцова, из небогатого дворянства. Отец её, Аркадий Петрович, бывший уездный заседатель, человек степенный, но без средств. Мать, Варвара Тимофеевна, разговорчивая, как сорока на воротах, а все дела ведёт по словам:
— главное, чтобы благородно выглядело.
Ксения же, девица видная, хотя не красавица по модным альбомам. Лицо у неё ясное, глаза серые, серьёзные, походка тихая, речь ровная. Взгляд у неё такой, вроде ничего особенного, а глянет раз, и будто знает про тебя больше, чем ты сам. Скромна, но с характером, как вода подо льдом. С виду тихо, а попробуй тронь, течением снесёт.
Как барыня узнала, что сын решил жениться, радости-то было не то чтобы чрезмерно, а скорее, с сомнением.
— Ах, Павлуша, — говорит, — а приданое у неё какое?
— Скромное, маменька, — отвечает. — Зато сердце доброе.
— Сердце, милый мой, не постелешь на кушетку и не наденешь на ужин, — вздыхает барыня.
Барин же, человек пожилой, расчётливый, только хмыкнул:
— Эх, Павел, знал бы ты, как я ради твоего счастья служил тридцать лет! А ты теперь, в дом нищих родственников приведёшь.
Но делать нечего. Помолвку объявили, гостей позвали, свадьбу назначили на середину апреля.
Готовиться начали за неделю. Барыня распоряжалась, как будто сама замуж идёт:
— Стол должен быть богатый, но без излишеств, — говорит. — Не московский же бал, а семейное торжество.
И добавляет тихонько:
— Только смотри, Савелий, чтоб рыбу купить не самую дорогую, но чтобы выглядела свежо. А икры… Возьми ложку, но чтоб гости думали, будто много.
Барин тем временем вздыхает, бумажки свои пересчитывает.
— Приданое, — говорит, — на бумаге. «Сундук да самовар». А расходы все на мне! Где справедливость?
Я
