Психотип этой категории сродни игрокам на «одноруких бандитах», у которых подсознание превалирует над сознанием. Они сознательно понимают, что выиграть маловероятно, но подсознание провоцирует их на некую призрачную надежду. Это болезнь. Следовательно, на выборы в современной России ходят глубоко больные люди. На них и делается ставка власти. Нынешняя Государственная Дума — это никакой не парламент, это также не конгломерат идеологических течений, это — мафиозная структура, состоящая из «семей» или кланов, которые в основном поделили между собой сферы деятельности в стране, а все вместе составляют заурядную раковую опухоль, которая постепенно пожирает оставшиеся еще здоровые клетки. Отсюда совершенно очевидно, что парламентаризм и демократия в современности абсолютно несовместимы.
Под влиянием повсеместно созерцаемого толпа окончательно и бесповоротно теряет интерес к проблемам государства и политической жизни, что порождает апатию и нигилизм. Демагогические лицемерные утверждения публичных деятелей об отсутствии гражданской позиции у людей, игнорирующих выборы, цинично дополняются решением об отмене графы «против всех». Представляется, что это решение направлено не столько на предотвращение размывания общей электоральной картины, сколько на сокрытие протестного процента. В этой ситуации обвинения в отсутствии гражданской позиции есть своеобразная форма психологического насилия. Единственный вывод, произрастающий из создавшейся ситуации: нынешняя форма парламентаризма на корню убивает всякую возможность гражданского общества, а в совокупности с разрастанием бюрократического аппарата порождает не что иное, как новую форму тоталитаризма, который, в свою очередь, низводит роль парламента до состояния абсолютно ненужного и по сути пустого института. Таким образом, змея сама себя пожирает с хвоста.
Главная и основная проблема парламентаризма заключается в том, что любой современный парламент абсолютно не способен к концептуальной деятельности. Это всего лишь машина голосования и изучения мнения толпы, хотя в последнее время и мнение это не представляет для парламентариев существенного интереса. Подлинная концептуальная деятельность не терпит ни толпы, ни пятиминутного регламента выступления в прениях. Давать же каждому толпарю по полтора часа на словоблудие с точки зрения предиктора нецелесообразно: дурь отдельных парламентариев, да и всего парламентаризма в целом, видна будет сразу. Опыт показывает, что при смене партийного состава правительства в парламентских странах меняются только высшие чиновники государственного аппарата, а основной штат министерств и департаментов, который, собственно, и занят управленческой (исполнительной по отношению к концепции) деятельностью, остается на своих постах, что и обеспечивает преемственность процесса управления в структурах государства после перевыборов. Вне структур государства преемственность политики на больших интервалах времени обеспечивается мозговыми трестами партий; а с образованием единого народнохозяйственного комплекса — взаимной зависимостью различных отраслей народного хозяйства друг от друга.
Это ведет к тому, что, приведя к власти «свою» партию, выигравшая группировка просто вынуждена учитывать и интересы группировки проигравшей. А поскольку весь национальный капитал в Евро-Американском конгломерате уже давно в зависимости от транснационального капитала, то в реальной политике правительства любого государства конгломерата отражаются, прежде всего, интересы глобального управляющего класса.
С формированием транснациональных корпораций государственные структуры в конгломерате вообще низводятся до уровня их слуг, призванных обеспечить несколько более, чем воспроизводство и обучение кадров для транснациональных производств. Отсюда и раскрытие границ для удешевления местной рабочей силы за счет пришлой и коктейлизация национальных культур, поскольку однородным рабочим стадом проще управлять.
* * *
В точности соответствуя концепции Гегеля, второе пришествие парламентаризма в России отвечает понятию абсолютного фарса. Причем предварительная картина грядущего была ярко продемонстрирована в ходе первых перестроечных съездов народных депутатов. Метаморфозы гражданского самосознания мы можем рассмотреть на примере наиболее яркой фигуры того времени — А. А. Собчака.
Во второй половине восьмидесятых опальный профессор университета был уверен, что народ, к которому принадлежит и он сам (и эта принадлежность не вызывала у него ни малейшего сомнения), — страдалец, народ — многотерпимец; голодный, разутый, раздетый, изнывающий под гнетом тоталитаризма, нуждается в нем, как в свежем глотке кислорода. Исполненный самых чистых побуждений, Анатолий Александрович ринулся в бой на первом же съезде народных депутатов. На последующих съездах он все более укреплялся в своей убежденности. Но по мере накопления политического опыта он в силу недюжинного интеллекта убеждался в никчемности и тщетности всех этих словопрений и словоблудии. Все возможные предложения и выводы, политологические наработки подвергались неизменной обструкции со стороны депутатского корпуса, поэтому когда он получил предложение баллотироваться на пост мэра Санкт-Петербурга, то сразу же согласился, будучи совершенно чистосердечно уверен в полезности своей предстоящей миссии. Этот шаг требовал определенного мужества и самопожертвования, так как молодой перспективный политик виделся многим в достаточно солидных государственных ролях. Благие устремления новоиспеченного скоропостижного экс-коммуниста приобретали все более определенный, конкретный характер. Несчастный народ многострадальной колыбели революции жаждал очередного спасителя, и Анатолий Александрович был абсолютно уверен, что тяжелая и благодарная работа на благо родного города значительно более полезна, нежели протирание импортных брюк в мягких креслах союзных законодательных органов.
Он баллотировался, был избран.
И вот тут-то и произошло то, чего он никак не мог предположить в чистоте своих помыслов. Столкнувшись, быть может, впервые в жизни с тем самым многострадальным измученным народом лицом к лицу, он понял, что это на самом деле тупое и неблагодарное быдло, разевающее в дикой ненасытности миллионногорлую пасть в едином животном порыве: «Дай, дай, дай!» Тупой, ленивый скот, не желающий и палец о палец ударить ради своего же блага. Нетрудно представить, каким ударом явилось это открытие для благороднейшего Анатолия Александровича. Что может быть страшнее и печальнее рухнувшего идеала!
Трагедия Собчака (если таковая действительно имеет место) заключается в ошибочности изначальной посылки. Теоретическое представление о «своем народе» неизбежно разойдется с его практическим постижением. В этом смысле позиция того же Жириновского значительно тверже и надежнее. Он-то знал, что представляет собой «спасаемый» им народ, и говорил об этом открыто и цинично. Несмотря на это, именно те, кого он прямо называл «быдлом», смотрели ему в рот с гипнотическим трепетом. В этом была главная и весьма наглядная опасность момента. Собчаки приходят и уходят, сметенные серой массой, с воодушевлением делающей историю, а дети юристов подстерегают их за углом, чтобы вновь (уже в который раз!) продемонстрировать пещерный уровень цивилизации. Время от времени на длинных перегонах истории они улучают момент и мастерски вскакивают на подножку замедлившего ход состава, убеждая толпу собственной ловкостью и прямолинейностью в своей неизбежности. Каждый раз из века в век они указывают человечеству его место, обрушивают на тупоголовое стадо дубинки демагогических уверений, топчут хилые ростки достоинства, с трудом пробивающиеся из пустых желудков, и с легкостью доказывают необходимость кнута, любого — полицейского или экономического. Мы можем сколько угодно потешаться над негаданными шутами, но нельзя не признать: коль скоро они выскакивают из нашей среды, подобно сорнякам на невозделанном поле, значит, есть в их появлении жесткий философский смысл, значит, мало провозгласить с трибуны ту или иную доктрину, значит, Собчакам и тем, кто придет за ними, необходимо помнить обидную изначальную посылку, помнить и считаться с ней, и исходить именно из нее, потому что кем бы, в сущности, ни являлся народ, он имеет свое право, потому что именно он выдвигает и выбирает в меру своих способностей и возможностей, а потому вправе рассчитывать на боль к себе душевную своих избранников. Народ можно бить, держать в цепях, плевать ему в лицо — он все простит и забудет за кусок хлеба с толстым слоем масла, не простит он лишь одного — равнодушия. Он примет и поймет любой лик — святой или звериный оскал, не поймет и не простит лишь выражающей отстраненность спины. Вид спины всегда подталкивает его к удару.
