джентльмены. Однако мы сильно взяли в сторону. – Он поднял очки на лоб, достал платочек и поводил им под бровями. – Будет продуктивнее, если мы вернемся к тому, зачем собрались.
– Ага. «Мы собрались», слышишь, Сёма, – ехидно сказал Саймон.
– А собрались мы для того, чтобы выяснить, кто убил Жанну и Сэма. Потому что если принцип «не навреди» нарушил один из нас, то рано или поздно нарушат все. А значит, сейчас ни много ни мало решается наша судьба. Если это сделал кто-то из вас, то я ликвидирую всех электроников, включая себя.
Фрик тихонечко высморкался.
– Начнете крестовый поход. – Только сейчас я понял, о чем говорил Седьмой.
– Именно. – Самаэль аккуратно поправил лежащие перед ним сокровища: две связки ПАПИКов и серповидный передатчик сигналов.
Саймон начал ритмично сжимать плечи Самаэля, словно делая массаж.
– Братан, а может, ну его на хер? Все это. – Лысый приосанился, подмигнул мне и начал широкими движениями наглаживать шею фрика вверх-вниз. – У тебя есть крутая технология. У Сёмы есть гениальный мозг. И насрать, железки там внутри или нет. Ай! – Саймон нечаянно задел пальцами чип Самаэля, и тот ударил током. – Что до меня, то я плут не хуже Остапа Бендера. Я знаю, как залечь на дно и как пустить нейроюниты в оборот. Связи, схемы. Хватит шаркать пузом по дну, ты же не морской черт! Самаэльчик, ты ведь не черт? А?
– Не черт вроде, – пробормотал Седьмой, теребя жилет. – Но у меня есть миссия.
– Самаэль, вы жаловались, что вы один, – сказал я. – Но с нами вы больше никогда не будете одиноки. Ближе нас у вас никого нет.
– Можно больше не страдать, братан. – Лысый усердно прожимал мышцы у основания шеи. – Погнали, уронимся у меня на схроне. Общение, печенье, варенье.
– Я не могу, джентльмены, – замотал головой Самаэль. Его очки спрыгнули на переносицу.
– Да почему? – оскалился лысый. Его кисти стиснули трапециевидную фрика так, что на них проступили жилы и вены.
– Создатель задумал нас для плохих дел. Как карп кои, я плыву против течения. Пока я сопротивляюсь, я, электроник, живу. Свобода воли…
– А так? – перебил Саймон. Словно из воздуха в его руке появился револьвер и воткнулся дулом в висок фрика. – Что, сладенький, занервничал? Где теперь твоя свобода воли?
– Все там же, – спокойно ответил Самаэль.
Щелчок. Саймон взвел курок. Только сейчас я понял, как здесь тихо.
– Только рыпнись, сука! – зашипел лысый. Его лицо покраснело, он вдавливал в висок фрика пистолет, будто хотел проломить дулом череп. – Ты или твои ублюдки! Я шмальну, жопу ставлю! Шпалер теперь у меня, ты будешь делать то, что я скажу!
– Вот как вам доверять? – грустно спросил Самаэль, морщась. – То «иди с нами, ты не один», то «шпалер», «шмальну». Что у вас на уме? Сейчас выясним…
Он расстегнул рукав рубашки и засучил его. Все предплечье Седьмого было покрыто похожими на застежки шрамами от недавних швов.
– Где это ты так поцарапался? – злобно спросил лысый.
Самаэль вздернул левую руку и схватился за лоб Саймона.
Удар бойка. Я вздрогнул.
И ничего.
Осечка. Этот револьвер стреляет, когда ему вздумается, – свободы воли в нем больше, чем во всех нас вместе взятых.
– Что ты де…
От руки Самаэля раздалось жужжание. Так гудит электричество – рассерженно, как потревоженные пчелы, ни с чем не спутаешь.
Лысый застонал и вздрогнул всем телом. Изо рта запузырилась пена, глаза закатились. Смит-вессон упал на пол.
Я бросился к ним, но Самаэль поднялся и, не отпуская Саймона, выставил свободную руку перед собой. Я схватил фрика за ворот и дернул на себя. И когда его холодные пальцы дотронулись до моего лица, яркая вспыш…
* * *
Сознание дали. Оно текло в запрокинутую голову тонкой ржавой струйкой. Затылок ломило, в ноздри пробирался запах жженой резины.
– Осторожно вверх. – Голос Самаэля дрожал. – И вниз. Вот так. Не торопись, пожалуйста. Еще медленнее. А то, чего доброго, срастишь себе пальчики.
Яркий свет окрашивал изнанку сомкнутых век. Откуда он вообще взялся? Нам с Саймоном он не полагался, а Седьмому и его деревянным солдатам – не требовался.
– Гадость.
Точно: Алиса. Этот свет был для нее.
До рези щурясь, я приоткрыл глаза. Яркие лампы ощетинились пиками лучей, а пупырышки на потолке – тенями.
– Я серьезно, ma cherie. Биопечать – не игрушка. А ты думаешь, чем я себе веки спаял?
– Это умудриться надо.
– Долго ли умеючи.
– Но зачем?
– Отлаживал головку биопринтера собственной сборки. Надо было потестировать на чем-нибудь ненужном. Вот – потестировал. Но полноценно она так и не заработала. Эх, а я только на дренаж для отвода слез в гайморовы пазухи два дня убил! По сути, веки я запаял шутки ради.
– Ну такие себе шутки, если честно.
– Шерочка-машерочка, с инженери́ей как с женщиной: если относиться к ней серьезно, она никогда не раскроет своих тайн.
– Татушки ты тоже ради шутки набил?
– Это не татуировки, – вздохнул Седьмой. – Это я тестировал модуль фотолитографии. Глаза на веках нанесены пигментом.
– Я думала, в них какой-то скрытый смысл.
– В рисунках? А должен быть смысл? Разве люди делают их не для красоты?
– Нет, дядя Самаэль. Любая картинка на теле – это высказывание.
– Чтобы что-то сказать, надо иметь что сказать. Впрочем, ты права. Буду знать, моя хорошая. Ай, жжется!
Контроль над телом медленно возвращался. Я осторожно пошевелил ногой – будто не моя.
– О! Элис, я придумал смысл!
– Ты о чем?
– О пигментации на моих веках. Смотри, я ведь многое упустил в жизни. А эти глаза всегда открыты, так? Значит, я больше никогда-никогда не проморгаю важных моментов. Как тебе?
– Нормально.
По моим вискам бежали слезы. Чем больше изучаешь квантовую механику, тем больше веришь в Бога. А когда теряешь сознание – особенно первый раз, – вера только крепнет. Такая-то переоценка ценностей: ничтожный, не управляющий даже собственным организмом, априори не может управлять мирозданием. Но кто тогда им управляет?
За последние недели я терял сознание чаще, чем за всю свою жизнь.
– А ты выяснил, кто из них?.. – шепотом спросила Алиса. – Ну это…
– Убил твоих родителей?
– Угу.
– Я в процессе, Элис. Прости за заминку. Пока выяснил лишь, что это не Саймон.
– Саймон – это пухлый?
– Лысый.
– А пухлый?
– Семен. Я не смог прочесть его архив, он… не знаю, как объяснить тебе… Попробую еще раз, когда отдохну и система остынет.
Я поднял голову. Боль перетекла из затылка в лоб.
На столе передо мною плясал стаканчик с кофе. Слева с ткани балахона таращились пустыми глазницами десятки черепов. Алиса сидела ко мне спиной. Я заглянул ей через плечо: дочь держала правую руку Седьмого и натирала его предплечье куском чего-то белого. Закусив губу, она то и дело смахивала с лица челку и засучивала сползающий рукав рубашки Седьмого.
Фрик уткнулся лбом в столешницу. Левая рука плетью свисала вниз.
