уже вместе сидят на полу. Пульсирующие точки у их голов едва заметны, похожи на круги моросящего дождика в лужах: разговор тихий. Женщина обнимает собеседника.
– Вас, возможно, шокирует то, что вы увидите далее, – сказал Самаэль. – Уберите, как говорится, слабонервных от экрана.
Проекция снова набрякла вырвиглазными красками. Мы опять глазели на запись с «черного ящика».
Жирные радиаторы с облупившейся краской, все та же неровная кирпичная кладка стен, варикозные звездочки проводов на потолке. Прячась за толстыми стволами деревьев, подглядывает сквозь три гигантских окна в кабинет ночь.
Возле старого деревянного стула – старый деревянный стол…
Глаза не сразу захотели видеть, что там еще, – я бы сейчас предпочел зашить веки тоже.
Возле старого деревянного стула – старый деревянный стол, а возле него на желтоватой плитке сидит обнаженная Элина, выпачканная свежей кровью. Лицо уткнула в мокрый от слез воротник Игоря Евгеньевича. За стеклами его очков – пустота и безумие; короткие волосы поседели еще на тон, а алые разводы успели перебраться и на его халат. Заместитель по-отечески топит пальцы в светлом каре начальницы, гладит ее трясущиеся от беззвучных рыданий белые плечи.
– А ей чертовски идет кровь, – пробормотал Самаэль. – Алое кружево.
– Что случилось? – спрашивает он же за кадром.
Возле старого деревянного стола – старый деревянный стул. Возле него на полу – красное зеркало. Испещренное отраженными трещинами потолочной штукатурки, оно выглядит разбитым. Длинные пепельные волосы спрутом вздымаются с его поверхности. Из Зазеркалья глядят бесконечно синие глаза. Изредка Филипп дергается – и стеклянная гладь идет волнами. На метры вокруг по плитке гранатовыми зернами раскинулись кровавые брызги.
Камера ходила ходуном, дрожала, яркие пятна плавали по ней. Меня укачало. Тугой узел затянулся в гортани, внутри всколыхнулся тягун, поднимающийся все выше, грозящий захлестнуть изнутри. Я посмотрел на Саймона – он позеленел, его губы плотно сжались, а их уголки подрагивали, он дышал прерывисто и неглубоко. На Седьмого же словно опрокинули стакан воды: колтун на голове сочился влагой, которая стекала по шее.
Геккатов вздрагивает, смотрит прямо в камеру, снимает очки.
– А, это вы. Беда у нас случилась, сынок. Беда.
Картинка резко побежала вперед на перемотке.
– Тут ничего интересного: бла-бла-бла. – Голос у Самаэля пропал, он просто шевелил губами и сипел. Поморщился. На усах появилось бурое пятно.
На фоне неподвижного образа обнявшей свои колени Элины фигура Геккатова выделывает ломаные ускоренные движения, какие выделывают рейверы под Prodigy.
– Вот тут интересное, джентльмены. – Фрик спустил очки на нос и повернул голову к экрану.
Геккатов надевает резиновые перчатки, ползет под стол. Вылезает. В его руке окровавленный блестящий предмет. Заместитель достает из-за пазухи платок и маленький пульверизатор с прозрачной жидкостью. Обильно опрыскивает предмет и тщательно вытирает, сгоняя с металла на пол розовые капли.
– Войдите в положение. – Глаза Геккатова совсем близко, пырятся в камеру, на лбу бьется склеротическая жилка. – Элина Натановна сорвалась от стресса. Просто сорвалась. Ничего такого… Но мы очень нуждаемся в ней. Она должна оставаться тут. А вы идите, идите. Возвращайтесь в палату. Я зайду к вам через час, и мы побеседуем обо всем… этом. Через час. – Игорь Евгеньевич подносит к носу наручные часы и тычет в циферблат пальцем. – Только приберусь здесь немножко. – Геккатов прокручивает заводную головку и нажимает кнопочки. – Я подскажу, что надо делать. И, если вы ее любите – а вы любите, – вы сделаете ровно так, как я советую. Ровно как я советую. А мы тут приберемся. Приберемся, не переживайте.
Камера опустилась и крупным планом взяла руки заместителя.
Кисти на картинке были странные: корявые, покрытые шишками и наростами. На узловатых длинных пальцах отсутствовали ногти. У реального Геккатова были маленькие, почти женские руки. Очень ухоженные – могу поклясться, что он делал маникюр.
Заторможенные движения, пьяные взгляды акторов, оплывшие однотонные текстуры. На циферблате часов вместо цифр рассыпались кракозябры. А ведь Седьмой запросто мог сгенерировать эти видео как часть своей мистификации.
Геккатов протягивает орудие убийства. Продолговатые щипцы причудливой формы. На каждом стержне – желобок. Сомкнувшись, они образуют на конце острый квадратный профиль.
– Это что за расширитель ануса? – спросил Саймон.
– Понятия не имею, – вздохнул Самаэль. – Но этим можно убить человека.
– Считайте, что это ваша оплата долга перед обществом.
– Да я у этого общества даже не занимал ничего! – Голос Седьмого прорезался криком.
* * *
Фрик аккуратно разложил на столе в ряд свои трофеи: две связки ПАПИКов, серповидный передатчик сигналов, револьвер.
– Что было дальше, вы, возможно, уже слышали в новостях, – сказал Самаэль после долгого молчания. – Я бежал из психушки. Бежал – и, защищая Элину, взял ее вину с собой.
– На себя, – поправил Саймон. – Как ты, умник, вообще подкинулся на такое?
– А какой у меня был выбор? Я был один во всем мире! – Седьмой поднял указательный палец. – Один! – заорал он. – Знаете, я увлекаюсь научной фантастикой. Водится за мной такое guilty pleasure. И она меня всегда пугала до чертиков тем, что существует шанс, что она претворится в жизнь. Что сейчас, собственно, и происходит. Только в реальности она еще ужаснее. В книгах хотя бы всегда есть кто-то, кто придет и поможет, расскажет про мир. В реальности же, когда научная фантастика вдруг оживает, рядом никого. Ни-ко-го! Ну и пусть! Это же не магия какая-то, в конце концов? Просто наука вперед убежала. Без меня. Я думал: «Знания есть – разберусь». А вот черта с два: ты и самому себе не веришь. Думаешь, совсем рассудком повредился. Очень страшно потерять себя, друзья мои. Но вдруг вылезают реплики вроде вас – и это оказывается еще страшнее! Ведь ты потерял себя, а их – нашел заместо.
Я разглядывал растянутое на стене двухметровое лицо Геккатова, переливающееся кислотными пятнами. Луч проектора чах, возвращая допросную в полумрак. В носу щипало. В Выгорайко я ведь тоже сам себе не верил. Но выкарабкался. А сейчас, стало быть, передо мною сидел и яростно чесал веки тот самый наставник, который все узнал об устройстве вселенной и теперь рассказывал. И, видит Вольт, слушал я его очень внимательно. Вот только наставник наш был безумен, как Мартовский Заяц.
Самаэль обтер ладонями лицо.
– Простите, джентльмены, – сказал он, тяжело дыша. – Эмоции.
– При чем тут вообще наука, родной? – спросил лысый. – Фантастику какую-то приплел…
– Да потому что, когда начинаешь видеть, вокруг – сплошной киберпанк. Сначала я был слеп, потом узрел. Подключился к сетям камер, стал глядеть тысячью глаз. А когда, коротая время в палате, познакомился с игрой «Регистры отца Ермолая», так мой мир вообще перевернулся! И когда встал вопрос: бежать на волю или нет
