голос, привезенный из самой Бракадии, по-матерински разгневанный, – голос, который все эти годы оберегал его от непоправимых ошибок: «Извинись немедленно! Как ты посмел так говорить с ним, болван?»
– Это ты мнешься! Надевай свои доспехи, пошли! – выкрикнул Хицу, пихнув Биру в плечо. Тот, за кем Биру готов был отправиться хоть на край света, вернулся.
«Видишь, как он великодушен к тебе! А смел думать, что ему плевать на Игураси, и говорить с ним в таком тоне! Неудивительно, что с тобой обращаются как с собакой – собака ты и есть!»
Но что бы ни шипел голос, как бы ни разъедала вина, Биру добился своего. С онрё Хицу непобедим. Они спасут Игураси.
Гифухара гремела, хрипела и кричала впереди. От разноцветных знамен благородных кланов рябило в глазах. Пыль от десятков тысяч ног, копыт и колес поднималась так высоко, что солнце превратилось в мутное пятно. Еще одно преимущество – наступление на врага с востока – ускользнуло от Нагары.
В этот день многое шло скверно, но Биру это не заботило. Он не отходил от Хицу и его военачальников, которые расположились на небольшом холме, окруженные рядами самураев. С холма открывался вид на всю долину, и Биру казалось, что он смотрит на огромный муравейник, у которого снесли верхушку. Гирадийское войско под предводительством Сураноо выстраивалось в восточной низине, укирийское ждало в западной, оба беспокойно шевелились. Эгири и Клинки прятались за скалами на юге, откуда они понесутся, как цунами… Нагара надеялся на эту мощь. Укирийцам против нее было не выстоять, несмотря на ружья и укрепления. Но теперь удача перешла на их сторону, а может, уже давно была там. Теперь тщетно обороняться придется Гираде.
Биру представил, как сталкиваются три войска, как от криков сводит челюсти, как хлещет кровь из перерубленных шей, как спотыкаются лошади, ломая ноги и роняя всадников, – но эти образы быстро вылетели из головы. Важнее было другое: выйдет ли Тонбо Эгири биться вместе со своими Клинками? Вряд ли Эгири вообще хороший боец. Тогда сколько людей останутся охранять его?
Долину затопил гул. «Муравьи» зашевелились. Сураноо, похожий на косматого демона, ревел на воинов Земель Раздора, а те стройно и резко отвечали ему. Хицу произнес очередную торжественную речь. В его голосе звенело странное, заразительное веселье приговоренного к казни. Биру не вслушивался в слова: он чертовски устал от восхваления смерти за эти годы.
Войска-многоножки растянулись, приближаясь друг к другу. Биру следил за Хицу, чтобы тот не исчез среди других, как исчез Сураноо. Не смотреть в ту сторону, где люди кромсали, резали, топтали и кололи друг друга, стоило огромных трудов. Каждый раз, как Биру замечал очередную отрубленную голову, летящую в пыль под ноги сражающихся, к горлу подступала тошнота, но что-то требовало продолжать смотреть, задыхаться от отвращения и смотреть. «Ты все равно не поймешь, что там происходит, – уговаривал он себя, – ты должен думать о другом».
Но мысли были столь же ужасны. Что, если Тонбо Эгири уже убил Игураси, увидев, что Нагара и Хицу не отступили? Разве не на это он намекал утром? Хицу не торопился покидать войско. Сам он не управлял отрядами, приказы отдавали даймё, прошедшие предыдущие Бойни. Хицу всего лишь воплощал надежду, с которой воины Гирады шли в последнюю схватку. Ему надлежало быть на виду, размахивать сияющей катаной, убеждать, что сражение разворачивается именно так, как задумал Нагара, и что скоро прекрасный юный Дракон будет гордиться победой.
То, что происходило в долине, было похоже на что угодно, но не на победу Гирады. Биру не выдержал:
– Исицунэ-сама!
Военачальники и самураи обернулись к нему, угрожающе тараща глаза, но Хицу махнул рукой, показывая, что буракади здесь с ним. Он понял, зачем Биру его позвал, но медлил и сомневался. Когда Биру окликнул его снова, Хицу подошел к Манасунэ Датэ:
– Мне нужно закончить одно дело. Это тайный приказ Нагары-сама. Я скоро вернусь.
Никто не посмел возразить. Когти отчаянья, сдавливавшие Биру, ослабили хватку. Хицу не обманул его.
Пока Хицу и Биру шли через тылы, их встречали боевыми кличами. Каждый воин ожидал, что Хицу присоединится к его строю и поведет на врага. Хицу делал то, что у него получалось лучше всего, – дарил веру, что за самой темной ночью приходит рассвет. Однако задерживаться не собирался. Когда бойня осталась позади, Биру едва не плакал от благодарности и отвращения к себе.
– Ну его. – Биру развязал тесемки шлема и скинул его в траву. – Будет мешать. Я бы и доспех снял, да долго. Карабкаться будет сложно, но, кажется, здесь никого нет, а Клинки сразу за теми скалами.
Хицу не ответил. Шлем он снимал целую вечность, и Биру решил, что у его украшенного драконьими рогами шлема тесемок больше, чем у обычного. Но даже когда тот оказался на земле, Хицу продолжал мешкать. Внезапно несколько взрывов сотрясли землю и прокатились гулом по скалам. Что это? Неужели в ход пошли пушки бракадийцев? Хицу повернулся к Гифухаре. На его лице Биру увидел то, чего боялся куда больше, чем маски онрё, – сомнение.
– Пойдем, тут уже недалеко…
– Я должен быть там.
«На что ты надеялся, тупоголовый? Что он правда бросит своих людей и пойдет с тобой?»
Хицу с трудом отвел взгляд от долины и посмотрел прямо на Биру.
– Биру, мы все равно не сможем. Я должен быть там… даже если все кончено…
– Зачем ты пошел со мной?
– Это все бессмысленно… Игу уже…
– Мертва? – подсказал Биру: Хицу не смог выговорить страшного слова. В одном из походов Шогу Биру видел, как изливается из вулкана лава, – и точно так же кровь, будто бы раскаляясь, сейчас бежала по каждой его жиле. – Скажи это сам! Игураси мертва! Ты и не собирался ее спасать!
– Собирался! Но нам не спасти ее. Ты видишь? – Над местом, где находилось войско Нагары, поднимался густой дым. – Укирийцы уже добрались до Нагары! Игу все равно не спасти, пойми! А так я смогу хотя бы…
Кулак Биру не дал ему договорить. Хицу отбросило подлым ударом со стороны. Биру не дал Хицу подняться: пнул в ребра, еще, еще, не давая увернуться. Когда Хицу сумел отползти на четвереньках, Биру схватил его за руку, протащил по земле и снова отшвырнул, как куклу. Ни единый звук не пробивался сквозь гул стучавшей в висках крови. Биру швырял, бил, пинал Хицу, чувствуя то злость, то безмерное блаженство. Малую часть этой звериной радости он испытывал, когда позволял себе что-то запретное; так ощущалась и ночь с
