Читаем без скачивания Васек Трубачев и его товарищи - Валентина Осеева

– Но ведь мы и правда многое не успеваем, мамочка…

– Вот-вот! Повтори ещё и ты! Не успеваем, не можем, робеем, боимся – ведь этот набор жалких слов показывает, что вы не умеете правильно распределить своё время. Мне это просто слышать неприятно… Вот я тебе выпишу на бумажку все эти слова, выучи их наизусть и раз навсегда выбрось из своей памяти! – разбушевалась Екатерина Алексеевна.

– Так зачем же мне их учить наизусть, если ты хочешь, чтобы я их совсем забыл? – засмеялся Петя.

– Зачем? – Екатерина Алексеевна тоже засмеялась и махнула рукой. – Я уж прямо не знаю, как тебя воспитывать, Петя! И вообще, я устала от вас. Вы какую-то такую сложную жизнь устраиваете себе и другим. Всё у вас сильно преувеличено и многое без толку… наполовину дело, наполовину фантазия. А учёба страдает от всего этого. Арифметика – такой серьёзный предмет, а вы…

Петя бросался к своему столу и, раскрыв задачник, начинал заниматься. У него было ещё одно тайное дело, которое стоило ему многих бессонных ночей. Из любви к матери он вместе с ней добровольно принял на себя ответственность за подготовку к шестому классу. Для этого он изо всех сил тянулся сам, ночью засиживался над задачами, чтобы быть готовым к уроку и этим облегчить матери занятия с товарищами.

– И как это ты сразу разбираешься во всём, Петя? Просто удивительно! – радовалась, глядя на сына, Екатерина Алексеевна. – Тебе очень легко даются задачи!

Петя счастливо улыбался, моргая сонными глазами. Серьёзное, озабоченное выражение никогда не сходило теперь с его лица. Мазин, внимательно приглядываясь к старому другу, подмечал в нём новые, незнакомые ему черты и, неопределённо хмыкнув, говорил:

– Что это тебя, Петька, как будто в зелёную краску окунули?

– А что? – грустно спрашивал Петя.

– Да ничего. Только ты совсем стал на себя не похож. Очки тебе надо купить по дешёвке.

Петя не сердился. Он знал, что и у Мазина нелёгкая жизнь. Но Мазин молчал. Он никогда и ни на что не жаловался. Только один раз Петя застал его расстроенным и огорчённым. Это случилось, когда одна из соседок заболела и Мазину поневоле пришлось нянчить её троих детей. Но и об этом случае сам Мазин всегда рассказывал с доброй усмешкой:

– Ну, оставили на меня. И все на работу ушли. Кисель из морса сварили. Я дал детям ложки честь честью, поставил этот самый кисель на стол. Прихожу – все трое буро-малиновые и ревут. Кто кого ложкой по лбу трескает, кто прямо пятернёй. Ну, чего тут с ними делать? Слов они не понимают, малые ещё. Я рассадил их на стулья подальше друг от друга и вооружился веником. Так и сторожил, пока Петька не заявился, – усмехаясь, заканчивал свой рассказ Мазин.

Да, ему тоже жилось не сладко, и Петя не сердился на товарища. Другая стала жизнь, и в этой жизни некогда было теперь обращать внимание на всякие мелочи.

Петю беспокоила учёба. В прошлый раз Васёк обещал, что снова наладит аккуратное посещение уроков. Петя волновался, ждал и начинал приходить в отчаяние.

Разговоры с Петей не успокаивали Екатерину Алексеевну. И, как всякий человек, которого мучат какие-нибудь заботы, она вела сама с собой длинные разговоры – то упрекала себя в том, что поддержала решение ребят одолеть пятый класс, то горячо возражала себе: как можно было не поддержать!

Такое желание учиться… Самолюбивые ребята! Кто знает, как бы повлияло на них вынужденное второгодничество? Петя только-только выпрямился, его друг Коля Мазин – тоже. А сколько было положено труда, чтобы приучить этих мальчиков к учёбе!..

Екатерина Алексеевна вспоминала те дни, когда она вошла в дом Русаковых и увидела одинокого, заброшенного Петю, привыкшего изощряться в разных хитростях перед отцом. Мальчик смотрел на неё тогда испуганно и недоверчиво – ведь она была для него только «мачехой».

Вспоминая об этом, Екатерина Алексеевна горько улыбалась. Никто не знает, как ей трудно было примирить отца с сыном! Она взяла на себя ответственность за воспитание мальчика, она не позволила отцу запугивать сына наказаниями. И с каждым днём Петя становился лучше. С каким торжеством принёс он в прошлом году отличные переводные отметки! С какой радостью называл он её «мамой», а для неё это слово было самой высокой наградой. Она так хотела быть для него хорошей матерью! Именно поэтому, ради него и ради его товарищей, она согласилась с ними заниматься, готовилась к урокам, нервничала, недосыпала.

Она мечтала о том времени, когда кончится война, вернётся Петин отец. У них будет дружная трудовая семья. Екатерину Алексеевну беспокоило равнодушное отношение мальчика к отцу. Петя редко вспоминал о нём; гораздо чаще, с искренним беспокойством он говорил о своём учителе, о Мите.

Екатерина Алексеевна часто беседовала с Петей об отце, постепенно прививая мальчику мысль, что отец – ему близкий, дорогой человек. Она не оправдывала сурового обращения отца с Петей, но находила глубокие, извиняющие причины. Петино сердце теплело медленно, постепенно…

Думая обо всём этом, Екатерина Алексеевна снова возвращалась мыслью к занятиям. Что же делать? Бросить сейчас – поздно. Ребята изо всех сил тянулись всю зиму! В конце концов она решила, проверив ещё раз хорошенько знания ребят по всем предметам, пойти к Леониду Тимофеевичу, рассказать всё откровенно и просить совета.

«Июль, август…» – мысленно считала Екатерина Алексеевна. Впереди оставалось только два месяца.

Глава 28

Нюра Синицына

Нюра стояла у окна в палате и слушала, как шумит ветер, как, положив на подоконник ветки, с тихим шорохом касаясь её рук, качается Валина берёзка. Нюра видела в темноте тонкий белый ствол молодого деревца, и сердце её сжималось неостывающей тоской по Вале.

В палате не зажигали огня. Раненые, лёжа на койках, глядели в раскрытое окно на выступающие в темноте кусты, на белые колышки забора, на развешанные между деревьями стираные халаты, на всё, что было видно из окна и вносило с собой в палату какое-то разнообразие.

В палате «4 Б» кое-где уже слышалось сонное дыхание, разговор затихал. В сумерках смутно белели лица, шевелились закинутые за голову руки. Кто-то, осторожно шаркая туфлями, выходил в коридор…

До Нюры долетел приглушённый шёпот. Облокотясь на подушку, Вася рассказывал соседу по койке:

– …Идём мы, леса густые… Мороз словно стекло под лигами рассыпал. Сучья трещат… Видим – ночевать надо. Разгребли мы снег под елью, застелили ветками, поверх палатку положили, легли вчетвером, друг о друга греемся…

Нюра низко склоняется к зелёной ветке берёзы. Ей вспоминаются длинные светлые косы, заткнутые за ремённый поясок, синяя трубка тетрадок, зажатая в руке, и на длинной Миронихиной кофте рассыпавшийся букетик ромашек.

– …Ну, накрылись палаткой, согрелись кое-как… Выглянул я. Светит луна, сквозь ветви продирается. И стоит он по колено в снегу… с биноклем. Шапка снегом запорошена, вся блёстками переливается, брови и ресницы тоже от мороза побелели. Все спят, а он стоит…

Что-то тревожит Нюру в рассказе Васи. Про кого это он опять? Про командира, верно… Почему же командир не спит?..

Она тихо отходит от окна, слушает, и рисуется ей белое-белое поле, тяжёлые, засыпанные снегом ветви ели, взбитые метелью сугробы и утонувший в них до пояса командир в шинели бойца, в заснеженной шапке с красным огоньком звёзды…

В углу палаты раздаётся голос Егора Ивановича:

– Попить бы, дочка…

Нюра осторожно проходит между койками, наливает в чашку воды и подносит её раненому. Егор Иванович, покачиваясь, сидит на койке. В полумраке белеют туго забинтованная рука и на смуглой, заросшей шее широкий бинт.

– Мозжат кости, терпенья нет… Вот через недельку на электризацию назначат. Я уже просил Нину Игнатьевну, чтобы ты меня тогда водила, дочка. Тут через дорогу, недалеко… Только бы скорее назначили, – тихо говорит он, морща высокий лоб и глядя на Нюру изнурёнными бессонницей глазами. – От тепла боль приутихает, дышать легче.

– Как только доктор скажет, так и пойдём, – ласково говорит Нюра. – Тут недалеко, мы потихоньку…

Напоив Егора Ивановича, она снова отходит к окну и, присев на подоконник, смотрит, как постепенно темнеет и темнеет во дворе. Сегодня Нюра сильно поссорилась с матерью. Закрывая за девочкой дверь, мать с сердцем сказала:

– В последний раз тебя пускаю! Что это за безобразие, что ты ни одного дня не посидишь дома! Вот сейчас вечер. Все порядочные девочки уже давно дома! Ну куда ты идёшь?

Нюра молчала. Она часто упрямо молчит, избегая взгляда матери. А мать ждёт, требует ответа; молчание Нюры возмущает её до глубины души.

«Но разве ей можно что-нибудь рассказать! – с тоской думает Нюра. – Ведь она потом этим же попрекать станет!»

– Нюра, ты живёшь с нами, как чужая… – сказала сегодня мать. Полный подбородок её задрожал, в глазах появились слёзы.

Нюра с тревогой смотрела, как мать прижимала к глазам платок, нервно комкала его в руках.