Читаем без скачивания Васек Трубачев и его товарищи - Валентина Осеева

С побелевшим от волнения лицом мальчик жадно вслушивался в каждое слово диктора:

«Неувядаемой славой покрыли себя защитники Севастополя. Они стойко и мужественно обороняют от немецко-фашистских захватчиков каждую пядь Советской земли…»[1]

Васёк мельком поглядывал на Витю, тихонько жал его тонкие загорелые пальцы.

«Брата вспоминает…» – с тёплой жалостью думал он.

Сводка кончилась. Прохожие постепенно разошлись, а Витя всё ещё стоял и, забывшись, смотрел вверх, на громкоговоритель. Васёк тронул его за плечо:

– Пойдём!

Витя медленно повернул к нему голову. В его глазах блестели слёзы. Васёк заволновался.

– Витя, он вернётся, твой брат, ты не бойся! – поспешно сказал он, чтобы утешить мальчика.

Ресницы у Вити дрогнули, сбрасывая светлые капли слёз, губы зашевелились, но он ничего не сказал, только покачал головой и вытащил из-за пазухи пачку писем, завёрнутых в газетную бумагу. Письма были смятые, зачитанные, с истёртыми, расплывшимися буквами. Витя развернул одну бумажку и прочитал дорогие слова, написанные ему братом перед боем.

Письмо было суровое, но между строк сквозила нежная, большая любовь к младшему братишке. Кончалось оно так:

«…Моряки стоят насмерть. Пусть советские люди крепки надеются на нас – будем бороться до последней капли крови. И ты, Витька, помни: коли не вернётся твой брат, значит, смертью храбрых погиб он на своём посту. И плакать о нём, братишка, не надо. Утешай мать, береги её за себя и за меня. Вырастешь – станешь моряком. Выйди в море, погляди на город-герой Севастополь, на прибрежные камни, политые нашей кровью, и сними, Витька, шапку перед славными защитниками-черноморцами. Был между ними и брат твой Николай…»

Мальчик опустил письмо. Глаза его сверкнули гордой решимостью:

– Кончу школу – стану моряком. И, если Родина даст мне какой-нибудь приказ, я не посрамлю брата!

Васёк с большим уважением смотрел на мальчугана, который с недетской суровостью преодолевал своё горе и твёрдо знал свой будущий путь.

Васёк с беспокойством подумал о себе. А кем будет он, Васёк Трубачёв? Какие-то неясные мысли тревожили его душу.

Он видел себя и командиром отряда, и строителем, и геологом, но во всём этом не было того главного, прямого, раз навсегда намеченного пути, который был у Вити.

Глубоко задумавшись, Васёк не слышал, как Витя тихонько потянул его за рукав и что-то сказал.

Он понял только, что товарищ говорит о море, где, рассекая гребни неспокойных волн, идут на врага боевые советские корабли, где на берегу бьются насмерть севастопольские моряки, где из рукопашной схватки не уйти живыми врагам…

Витя говорил громко, возбуждённо, и сила его слов захватывала Васька. Потом он умолк. Лицо его засветилось неизъяснимой прелестью затаённой мечты.

– Уйдём в море, Трубачёв! – с восторгом сказал он вдруг. – Ты не знаешь, какое море! Я вырос на берегу. Я видел высокие, как дома, волны – они выбрасывали громадные камни и разбивали их вдребезги. Но моряки ничего не боятся… Уйдём на корабль, Трубачёв! Ты не знаешь, какой народ моряки!

Голос Вити проникает в сердце Васька. Стать отважным советским моряком, служить своей Родине, защищать её от врагов, стоять насмерть, как стоят под Севастополем черноморские моряки…

Васёк вскидывает голову. По широкому синему небу уплывают куда-то вдаль тяжёлые белые облака. Чудится: в далёком, невиданном море идут на врага боевые корабли, на палубе в чёрных бушлатах стоят моряки, и, залитый солнечным светом, на высокой мачте реет советский флаг.

– Уйдём в море, Трубачёв! – настойчиво шепчет Витя.

Бывает в жизни тревожный и радостный миг, когда в сердце человека зарождается мечта. Васёк уже чувствует её крылатое прикосновение.

– Но ведь это ещё не скоро, Витя. Нам ещё надо кончить школу, – с трудом возвращая себя к своим делам, к своей теперешней жизни, рассеянно говорит Васёк.

– Конечно, конечно! Мы кончим школу и морское училище… Нам ещё много надо учиться! – радостно подхватывает Витя. – Ты только скажи мне – пойдёшь?

Васёк крепко обнимает его за плечи:

– Пойду… Спасибо тебе, Витя! Спасибо тебе…

Васёк не знает, за что он благодарит этого черноглазого мальчишку, но чувствует, что Витя Матрос как будто подарил ему синее море с боевым кораблём, и бушлат моряка, и будущие подвиги.

Так зарождается мечта…

Глава 31

На пруду

К вечеру работа на пустыре утихла. Рабочие расходились по домам. Свернув трубочкой фартуки и засунув их под верстак, ушли и два Мироныча. Закончил работу кровельщик и, постукивая молоточком по новенькой водосточной трубе, поджидал директора. Две женщины спешно домывали лестницу и комнату на втором этаже, предназначенную для учительской. Ребята собирали разбросанные по двору инструменты и вносили их в дом.

В передней, возле сваленных в кучу дранок и обрезков, Грозный, присев перед табуреткой, кипятил на керосинке чан.

Леонид Тимофеевич, выглянув из окна второго этажа, махнул ребятам рукой:

– Кончайте! Кончайте! Домой пора!

Васёк сгрёб лопаты, покрыл их брезентом и выпрямился. Исцарапанные плечи его, чёрные от солнца и грязи, ныли от усталости.

Но сквозь эту усталость он чувствовал, что горячий призыв Вити Матроса влил в него какие-то новые силы.

Казалось, всё можно преодолеть в жизни.

Девочки принесли в кружке воды и поливали друг другу на руки. Мазин молча взял у них из рук кружку, жадно выпил тепловатую водичку и, сплюнув, сказал себе в оправдание:

– Всё равно не отмоетесь здесь. Незачем и грязь разводить.

Спорить никому не хотелось. Все молча отряхивали платье от въедливой известковой пыли, чистили о траву побелевшие тапки.

– Вот и ещё день прошёл… – как-то значительно и печально сказал Одинцов.

Васёк поднял глаза и встретил тоскующий взгляд Петьки.

– Пойдём на пруд! – бодро сказал Васёк. – Там и вымоемся и поговорим.

Он знал, что у всех на душе лежит тяжёлый камень – беспокойство за учёбу. Аккуратное посещение уроков всё ещё не налаживалось, каждый день кто-нибудь отсутствовал.

– Надо посоветоваться, – как всегда в трудных случаях, говорил Одинцов.

День уже кончался, но впереди был ещё длинный вечер.

– На пруд! На пруд! – оживились ребята. – Девочки, не расходитесь!

– Мне домой надо, – покачала головой Нюра.

– Васёк, я сегодня обещала маме прийти пораньше. Она очень много занимается сейчас политучёбой. Мне надо ещё ужин сварить и посуду убрать, тихо сказала Лида. – А завтра мама работает, так, может быть…

– Нет, у нас нет больше завтрашних дней. Мы можем потерять шестой класс, понятно?

– Давно понятно! – буркнул Мазин.

– Объявляю сегодняшний сбор на пруду обязательным! – решительно закончил Васёк.

Сбор! Знакомое слово всколыхнуло и сразу мобилизовало ребят, все повеселели. Петя Русаков с благодарностью взглянул на Трубачёва.

– Молодец! – одобрительно сказал Одинцов.

К Лиде и Нюре подошёл Сева Малютин.

– Вы куда?

– Пойдём, пойдём – у нас сбор! Сейчас Трубачёв объявил!

– Как? А я ничего не знаю! Мне даже не сказали! – обиделся Сева.

– Да это только сейчас. Мы тоже ещё ничего не знали – вдруг он говорит: сбор! – взволнованно зашептали девочки.

– Давно не слышали! – усмехнулся Мазин и, так же как Одинцов, одобрительно сказал: – Молодец Трубачёв!

Васёк шёл впереди, не оглядываясь, но слышал всё, что говорили товарищи. Слово «сбор» вырвалось у него неожиданно. И теперь он сам был взволнован этим коротким и торжественным напоминанием о том, что они пионеры, что им необходима пионерская работа, что в ней есть всё, чего им не хватает в их жизни и труде. В ней есть чёткость, мужество, дисциплина и многое другое, что делает жизнь увереннее и проще и не даёт возможности растрачивать бесполезно своё время. Ещё минуту назад Васёк не знал, о чём будет говорить с товарищами и как выйдут они из своего трудного положения. Но теперь он знал. Да, сбор! На нём всегда решались самые серьёзные вопросы.

Васёк шёл твёрдым, уверенным шагом и чувствовал, что в его товарищах тоже появились спокойствие и бодрость.

В редкие часы отдыха любимым местом ребят был старый пруд. Заросший и заброшенный, он напоминал им Слепой овражек. Так же на закате в зелёной воде отражались светлые лучи солнца, так же качались над головой шумливые ветки и кричали, пролетая, птицы. Только не было затонувшей в воде коряги. Здесь, среди ёлок, на тёмном берегу, как случайная гостья, гляделась в пруд нарядная белая берёза. На её нежном стволе чернели вырезанные Мазиным буквы: «Р.М.З.С.». Л около бывшей землянки, широко раскинув разлапистые ветки, крепко сидела в земле старая ель.

Нет, это не был Слепой овражек! По краю пруда не рос густой орешник, здесь не могли спугнуть ребят чужие, страшные шаги… Но в густой тени, у заросшего пруда, вставали в памяти дорогие, знакомые лица, и чудилось, что протянешь руку – и опустишь её на тёплое загорелое колено сидящего рядом Генки, а закроешь глаза – и стоит перед тобой в шапке-кубанке Игнат, крепко сведены у переносья чёрные брови… А из-за спины Игната выглянут серые выпуклые глаза Федьки…