бокам зашить гимнастерку, а то он как в распашонке бегает.
На Патриарших Берлиозу не смотреть на Автора, когда тот говорит: «Черт попутал». На шведском языке это звучит так: «Дьявол пошутил». Любимову нравится. Напоминание: всем поправлять цифры на стрелках маятника, когда они выходят со сцены, но делать это нужно незаметно.
Аркаше не лезть под крест, а притулиться у занавеса: он всего лишь мим. Крысобою засмеяться, когда он вынимает нож: убийства доставляют ему удовольствие. Мимам зашить по бокам балахоны, а то они похожи на повешенных в мешках, как у генерала Хлудова в «Беге».
Для Каифы нужна ермолка, кипа, ему нельзя ходить с непокрытой головой. Сколько можно говорить? Без ермолки нет образа!
Звукорежиссеру дать посильнее музыку после слов Каифы «Защитит нас Бог! укроет от губителя Пилата». Освобожденному от казни по случаю празднования иудейской Пасхи преступнику Вар-Раввану прыгать от радости: Пилат подарил ему жизнь.
В сцене «Седьмое доказательство» Воланд забыл на реплике «Да, было около десяти часов утра, досточтимый Иван Николаевич» указать тростью на цифру «десять».
Воланду не забыть указать на цифру «один» на реплике Иешуа «Я всегда один». Берлиозу не смотреть на Автора, когда речь идет о дяде из Киева. Всем мимам в оркестре надеть темные очки, они модники. Ярче открывать бутылки в сцене «Было дело в Грибоедове». Немного раньше скручивать скатерть и вязать Бездомного. Воланду взять свечу и на реплике Иешуа «Я один в мире» передать ее Бездомному. Лиходееву – Хансу Строоту – нацепить полотенце на голову.
Для Воланда раздобыть модный шарф. Вопрос костюмерам: «Где сиськи у Геллы?» Актриса не хочет их носить. Что же делать? Свои не вырастут к премьере, а нам надо сисястую Геллу.
Мышку водрузить Поплавскому на голову ближе ко лбу, чтобы видно было. Азазелло не бегать между ногами у Бегемота.
В сцене «Варьете» из второго акта мимам-девицам надеть черные чулки. В сцене «Психбольница» Мастеру и Бездомному сидеть ближе к двери, а то их совсем не видно. Мастеру не махать руками на реплике «Я мастер». Монокль нацепить на рассказе о библиотеке. Маргарите самой начать раскачиваться, не ждать помощи. Она в этот момент всесильная ведьма. Ей никто не нужен. Потом, когда Мастер подойдет и начнет раскачивать маятник с Маргаритой, ему не держать другую руку в кармане. Мастер воспитанный человек. «Не то что наш актер», – тихо замечает Любимов.
Гелла высовывается с газетами. Юрий Петрович просит найти «Литературную газету». Когда Бегемот показывает отрезанную трамваем голову Берлиоза, Коровьеву причитать «Миша, Миша!». Коту Бегемоту показывать голову Берлиоза каждый раз, когда он проходит мимо золоченой рамы. Воланду сделать штрипки под каблуки – это задание костюмерам. Бегемот плохо крутится, надеть ему варежки и засунуть в ноздри два клочка ваты. Штраусу в ужасе стоять в гробу…
«И напоследок – завтра, в свободный день, никому не драться, не напиваться, не обжираться, а учить текст, быть в образе…»
На этом мои записи заканчиваются. Актеры перед премьерой отдыхали, а мы, конечно же, были в театре. Юрий Петрович работал со звуком, со светом, проверял реквизит, занавес… Словом, ушли мы домой поздним вечером…
17 декабря, суббота
17 декабря 1988 года в Драматене с оглушительным успехом прошла премьера «Мастера и Маргариты»! Город гудел, билетов было не достать! В академический, старомодный театр повалила молодежь, что оправдало все наши невзгоды во время репетиций. Молодых людей «пробили» Булгаков и любимовская постановка, его современная концепция, непривычная, свободная игра актеров. Это было такое наслаждение! Все мои шведские и русские друзья были в восторге. А какие восторженные рецензии получили актеры! За все их мучения… Любимов вымотал им все нервы, но зато такой триумф! «Мастера и Маргариту» играли и на следующий сезон, он стал любимым зрителями спектаклем.
Как я уже упомянула, по просьбе Любимова я переводила ему в Лондоне важные встречи с режиссером и продюсером театра из Лестера. Была на премьере «Гамлета», а потом увидела Юрия Петровича в Москве на его спектакле по пьесе Тонино Гуэрры «Мёд».
В сентябре 2010 года мне посчастливилось попасть не только на выставку Юрия Норштейна «Большие глаза войны» в галерее «На Солянке» (у меня там проходила фотовыставка «Последнее кино», посвященная картине Андрея Тарковского «Жертвоприношение»), но и на выставку «Радуга Тонино Гуэрры» в галерее «Дом Нащокина». Благодаря Юрию Норштейну я посетила премьеру спектакля «Мёд», поставленную Любимовым к девяностолетию Тонино Гуэрры. На Таганке произошла моя последняя встреча с Юрием Петровичем, с которым я не виделась после его возвращения в Россию.
Перед спектаклем «Мёд» в фойе Таганки зрителя встречал говорящий козел, вернее коза, с внушительным выменем из воздушного шара. Коза вежливо блеяла знакомым баритоном Юрия Петровича, приглашая публику проходить в зал, предварительно вытерев ноги. Знакомые любимовские проделки: он ненавидел скуку и другим не давал скучать. Во вступительном слове Любимов сказал, что в сумме возраст Тонино Гуэрры и его собственный составляет почти двести лет! Можно только позавидовать их любви к жизни и творчеству.
Напомню, что Тонино Гуэрра был сценаристом на картине Андрея Тарковского «Ностальгия». После первой поездки в Италию Тарковский привез цветные рисунки Тонино Гуэрры, которые хотел использовать в сцене фильма «Сталкер» – на барханах, по которым скачет гайка. Андрей и сам в юности прекрасно рисовал, но не придавал внимания таким, по его словам, «мелочам».
Однажды мы говорили с Любимовым об искусстве. Мне вспомнились слова японского художника Хокусая, сказавшего, что живописи нельзя научить, она зарождается в сердце. Любимов добавил, что все в искусстве идет от сердца, научить можно только ремеслу. Когда он мальчишкой впервые пришел с отцом во МХАТ на «Синюю птицу» и увидел на сцене декорации и актеров, то чуть не умер от страха, восторга и счастья. Свои детские ощущения он старался воплотить в каждом спектакле, чтобы зритель, пришедший в театр, забыл обо всем на свете и погрузился в театральное волшебство. Как и Булгакову, ему хотелось, чтобы люди, пришедшие в театр, стали чуточку лучше.
То, как жил Любимов, все, что он создавал, исходило из его огромного сердца, все в его жизни подчинялось творчеству.
Свой рассказ о Любимове мне хочется закончить словами митрополита Антония Сурожского, с которым судьба даровала мне счастье общения. Он сказал следующее: «В молодом человеке горит огонь; в старом – светит свет. Надо уметь, пока горит огонь – гореть; но когда прошло время горения, нужно суметь быть светом. Надо в какой-то момент жизни быть силой, а в какой-то момент – тишиной. И каждый из нас должен задуматься над тем, где он находится
