жалуется: «Западные артисты такие неженки; наши бы по просьбе режиссера на потолок залезли». Отвечаю: «Ваши актеры играли на разрыв аорты, а здесь они заботятся о своем здоровье». Любимов вздыхает: «Я это понял».
Берлиозу – Яну Бломбергу – выделить сильнее реплику «В нашей стране атеизм никого не удивляет. Большинство нашего населения сознательно перестало верить сказкам о боге». Это заявление касается не только советского населения, но и шведского. Здесь тоже никто не верит в Бога.
Воланду больше обращаться в зал на реплике «Но вот какой вопрос меня беспокоит: ежели Бога нет, то, спрашивается, кто же управляет жизнью человеческой и всем вообще распоряжается на земле?» Этот философский вопрос адресован зрителю.
Любимов спрашивает меня: «Шведы ведь тоже атеисты?» Я киваю. Задание Коровьеву: затягивать Берлиоза и Бездомного в свои дьявольские сети, околдовывать их, а не стоять на сцене, как дворник. «Это как? С метлой?» – улыбается Матс Бергман. «Да иди ты!» – отмахивается от него режиссер, не желая натыкаться на новый скандал. Юрий Петрович уверен, что Матс Бергман, будучи сыном Ингмара Бергмана, всесилен.
Под водочку моим питерским друзьям Жанне и Гаге Ковенчук Любимов признался, что он крупно облажался перед великим папашей своего актера. «А папаша, выходит, шпионил за мной, это – знак почета», – одобрительно заключил он.
Воланду не тянуть резину, пусть его свита за него отдувается. Юрий Петрович ругает весь день осветителя Кристофа Козловски, что тот не вовремя включает и выключает свет. Иешуа на реплике «Я один в мире» говорить тихо, почти шепотом, а не орать на весь зал. Пер Маттссон исполняет пожелание режиссера, но теперь его совсем не слышно. «Ну, ты уж совсем выдохся. Немного живее. Помни, что ты – воплощение воли и мощи целого мира, а не хлюпик какой-то». Автору – Бьерну Гранату – больше обращаться к зрителям, ведь его комментарии крайне важны для понимания пьесы. «Ты историю романа знаешь, а они, твои герои, – нет. Исходи из этого. Им объясняй и комментируй».
Чашу с вечным огнем держать в специальных перчатках, сколько можно повторять! Мимам: не лезть под ноги актерам; вас и видно не должно быть – так, фон, и все. Это, разумеется, обижает мимов, они так стараются.
Крысобою сильнее ударить плетью, чтобы с балкона Понтия Пилата удалился конвой, когда те начинают мешкать. Они же все сексоты, все стучат друг на друга, особенно на своего начальника.
Дать музыкальный акцент, когда Пилат говорит Иешуа: «О боги, боги! Или ты думаешь, что я готов занять твое место?»
С Каифы снять коричневые перчатки, а то он совсем в негра превратился. Гримерам слегка намазать Каифе лицо и руки коричневой краской, евреи же не белокожие скандинавы. Артисты начинают с ним спорить, что ортодоксальные евреи бледнолицые, так как они при палящем солнце не снимают своих черных сюртуков и широкополых шляп. Любимов пропускает это замечание мимо ушей и дает инструкцию мимам: зачем они колесо на сцене вертят, как в цирке, им надо только прыгать. Просит мимов запомнить образ блох.
Пилату открыть шторку в золоченой раме на реплике Каифы «Страшный месяц нисан в этом году». Любимов обращается к Пилату – Матиасу Хенриксону: «Ты понимаешь, в Понтии Пилате Булгаков – сознательно или нет – выразил свой антисемитизм. Скорее всего, бессознательно. Это надо подчеркнуть – не в лоб, конечно. У Булгакова все с двойным дном, весь роман в подтекстах. Мыслимо ли в то время отгрохать такой роман. У меня в голове не укладывается!»
Повторяем раз за разом сцену «Седьмое доказательство», когда Берлиоз попадает под трамвай. Берлиозу даже с отрезанной головой орать в зал: «Полиция!» Актеры спрашивают, почему полиция, если в романе написано «милиция». «Мы подстраиваемся под предлагаемые обстоятельства. Мы же в Швеции ставим спектакль, а не в Москве. В Италии мы бы звали на помощь карабинеров».
В ресторане Дома Грибоедова музыка все время идет на форте. Пьяный писательский народ веселится. В сцене с Лиходеевым без пауз – его пьяненького черти быстро сплавляют в Ялту. Кто-то из актеров спрашивает, действительно ли он оказывается в Ялте или это все фантазия. Любимов опешил на мгновение, а потом ответил: «А кто его знает, на что способна дьявольская сила? Может, и на телепортацию».
Юрию Петровичу кажется, что у Геллы ужасное трико. «Ребята, вы что, обалдели! – обращается он к костюмеру Яну Лундбергу. – Такая соблазнительная мадам, а вы ее изуродовали. Груди на жопе висят. А у нас премьера на носу».
Кристофу Козловски нужно осветить афишу с Воландом до появления на сцене конферансье Римского. Юрий Петрович снова повторяет, что Бегемоту на всякий пожарный нужно иметь при себе фонарик и подсветить себя самому. Дать сильнее музыкальный акцент на избиении Варенухи.
Коровьеву не смотреть на Автора. Вообще никому из актеров не пялиться на Автора; он существует в другом измерении. Азазелло грубее выпихивать киевского дядю Поплавского из «нехорошей квартиры». Дать ему пенделя.
В сцене «Казнь» Мастера нужно высветить, а мимам-девкам выть и голосить. Кристоф Козловски опять забыл дать свет в нужный момент.
После обеда репетируем второй акт. Опять замечание осветителю Кристофу Козловски по поводу отсутствия света на реплике Римского «Он не отбрасывает тени!».
Аркаше не лезть в игру актеров, он всего лишь мим. Постоянные замечания осветителю, он везде опаздывает. Мастер слишком грубо помогает Маргарите слезть с маятника. «Она же дама! Более того, она – твоя возлюбленная, а ты с ней как с девкой гулящей обращаешься. Прояви свою галантность. Чего ты сел и раскорячился? Мягче все делай. Ты – Мастер!» Мне шепчет: «Ой, тупой! Ой, тупой!» Пилату: «Не уходить со сцены раком. Уходи только на затемнении». Но где затемнение? Далее следовал сочный мат в адрес осветителя. Снова замечание Кристофу: «Свет уходит с Христом, пойми ты это, наконец!» Любимов вздыхает: «Что за день такой?» А мне кажется, что день как день, схожий со всеми другими. Любимов нервничает, и есть отчего: премьера на носу, о чем он напоминает нам по сто раз в день.
С музыкой тоже напортачили на выходе Маргариты: слишком долго все тянется. Тут никаких форте, музыка должна литься красиво, нежно и деликатно. Сцена с приходом буфетчика Сокова из второго акта. Сокову – Хансу Строоту – нужно сильнее вытаращиться на Геллу с бананом и застыть в улыбочке. Он в парике, при усах и в очках. Воланду выделить фразу «Не лучше ли устроить пир… и принять яд, переселиться в другой мир под звуки струн, окруженным хмельными красавицами и лихими друзьями?
