налогом, используя полученные от него средства на покупку казной нужных товаров. Но в ту пору эта идея не нашла поддержки.
Увеличились также число видов и интенсивность трудовой повинности. Ее продолжительность и тяжесть были столь велики, что крестьяне иногда не имели возможности обработать свои поля и властям приходилось полностью или частично освобождать их от земельного налога. Среди наиболее трудных была военная повинность, превратившаяся для не служивших в армии в еще один регулярный налог — «воинское полотно» (кунпхо). Нехватка средств на содержание войск побуждала чиновников, преследовавших и собственные интересы, искусственно раздувать списки плательщиков, повышать ставку налога. В 1537 г. ее сократили до 2 пхиль (около 40 м) ткани с человека в год, но все равно она вдвое превышала нормативы XV в. и осталась тяжелой (напомним, что в семье, как правило, имелся не один военнообязанный).
Непосильные платежи и повинности усугублялись ростовщической кабалой. Упадок земледелия усилил спрос на ссуду «возвратным зерном», но уменьшил возможности ее выдачи. Соответственно в государственных и частных ссудных конторах увеличивались проценты, выплатить которые обнищавшему населению было все труднее. Огромные размеры приняла многолетняя массовая задолженность по ссуде. Действовавшие с конца XV в. правила требовали отправлять в отставку начальников уездов, где накапливались крупные недоимки. Одновременно, чтобы предотвратить произвол чиновников, ограничили долю взимаемой прежней задолженности 30 процентами в год. Рост невыплаченных долгов еще более уменьшал предназначенные для ссуды накопления зерна, особенно у государства, не позволял проводить практиковавшееся прежде списание недоимок. Когда ван Мёнъджон решил в 1546 г. сократить по всей стране старые долги, он столкнулся с сопротивлением чиновников, ведавших финансами. Вану пришлось объяснить им, что невозможно собрать старые долги, поскольку приходится открывать государственные склады и кормить голодающих.
Следствием расширения частной феодальной земельной собственности, усиления эксплуатации являлось дальнейшее обезземеливание крестьянства. Об этом можно судить по замечанию чиновника одного из ведомств Лю Ока, высказанному в 1518 г. вану Чунъджону: «Вообще, существование народа зависит от его земли. Но богачи прибирают ее к своим рукам. Обнищавшие же люди продают ее, хотя раньше их земля передавалась от отца к сыну. Вот почему у богачей — межа за межой, а у бедняков негде даже шило воткнуть. Богатые становятся еще богаче, бедные — еще беднее. Никогда это не было таким сильным, как сейчас». Вынужденная продажа земли нередко происходила по принудительно заниженной цене и мало чем отличалась от обычного захвата.
Численность свободного крестьянства — главной социальной опоры средневекового корейского государства (оно в основном несло бремя налогов, податей и повинностей, службы в армии и т. д.) — постепенно сокращалась. Воспользовавшись некоторым оживлением буддизма, часть крестьян уходила в монахи. Другие превращались в бродяг. Многие крестьяне оставались на своих наделах в качестве арендаторов, и испольщина (пёнджак) вновь приобретала заметное место в корейской деревне. Часть бывших крестьян становились батраками у богачей. Но все больше росло число тех, кто насильно или даже по своей воле попадал под «покровительство» местных влиятельных лиц, пополняя категорию частных ноби (крепостных). В частные руки стремились перейти и казенные ноби. Как бы ни было там тяжело, все же люди предпочитали иметь дело с одним эксплуататором, а не со сворой чиновников.
Росту «подлого» сословия способствовало законодательство конца XV в., вводившее при смешанных браках передачу крепостной зависимости не только по материнской, как полагалось прежде, но и по отцовской линии. В течение XVI в. при дворе несколько раз обсуждались предложения отменить это новое правило, закрывавшее один из каналов пополнения свободного крестьянства и отражавшееся на обороноспособности страны. Однако интересы крупных землевладельцев, нуждавшихся в зависимой рабочей силе, преобладали, и такие предложения неизменно отвергались.
Народные массы Кореи оказывали нарастающее сопротивление угнетателям, чаще всего путем подачи коллективных жалоб и протестов, бегством в глухие места (на севере — даже за пределы пограничных рек Амноккан и Туманган). Но нередко приходилось браться за оружие. Главной ареной восстаний были центральные и южные провинции, где активнее всего происходили отмеченные выше социально-экономические процессы. Иногда здесь создавались крупные повстанческие отряды. Один из них, действовавший в 1515 г. в провинции Чолла, насчитывал более 440 человек. В 1530 г. восстание охватило провинции Кёнги, Чхунчхон и Чолла. Возглавляемые крестьянским вожаком Сунсоком отряды отражали нападения местных правительственных войск, отдельные группы восставших даже проникали в Сеул. Когда эти отряды были разгромлены, помимо Сунсока и 39 его сподвижников (вероятно, командиров отрядов) власти выявили еще несколько сот повстанцев.
С середины XVI в. восстания в Корее участились. Особенно напряженной была борьба в западной провинции Хванхэ. Возникшие здесь в 1557 г. отряды, руководимые О Нинсоком, сражались с карателями в ряде уездов. Однако, разбив их, власти не добились спокойствия. В 1559 г. восстание вспыхнуло вновь, на этот раз во главе с Лим Ккокчоном (Заикой Лимом). Его отряд во взаимодействии с другими совершал набеги на уезды Хванхэ и соседних провинций, доходил даже до столицы, нападая при этом на правительственные учреждения и дома богачей, освобождая узников из тюрем, перехватывая обозы и т. д. Поддержка населения помогала укрыться от преследований, отразить натиск карателей. Так, в конце 1560 г. повстанцами был рассеян отряд правительственных войск (500 солдат) под командованием присланного из Сеула военачальника. Двинув против восставших еще более значительные военные силы, правительство использовало и иные меры: отменило в провинции Хванхэ земельный налог, согнало местное население и заблокировало отряд Лим Ккокчона. Но и эти меры были малоэффективны. Только измена одного из помощников командира повстанцев решила исход борьбы. Длившееся около двух лет восстание Лим Ккокчона считается крупнейшим в XVI в. После его подавления в разных районах Кореи не прекращались народные волнения.
Ухудшение положения страны вызвало дальнейшее обострение противоречий в среде господствующего класса. На первый взгляд две враждующие группировки — хунгупха (сторонники ортодоксального конфуцианства) и сарим (неоконфуцианцы) — расходились в трактовке вопросов вероучения, но на самом деле первая из них отражала интересы столичной знати, вторая — провинциального чиновничества. Они боролись между собой, прежде всего, за власть и привилегии, а также спорили и по вопросам управления страной. В конце XV в. группировка сарим, пользовавшаяся тогда влиянием при дворе, в результате интриг противников была отстранена от власти, многие ее члены казнены, отправлены в ссылку, их имущество конфисковано.
Занимавший в то время престол князь Ёнсан — одна из наиболее одиозных фигур среди феодальных правителей Кореи (последующие поколения даже не признали его ваном). Неуравновешенный и жестокий, он вел разгульный образ жизни и прославился тем, что приказал снести все здания в радиусе 30 ли вокруг Сеула, чтобы устроить охотничьи угодья. При нем резко возросли все виды поборов, процветали коррупция и произвол, жертвами которых нередко становилась и столичная знать.
