дверь, к горлу подкатила тошнота, обожгла ноздри и язык.
Леван медленно залез в чулан рядом с ней, держа руки ладонями вверх — одну бледную, вторую золотую, как солнце, — будто стремясь показать, что не собирался нападать. Рассо разорвал его предплечье, сгрыз мантию в багровые клочья, из-под которых текла красная кровь, но Леван даже не попытался залечить рану.
Он не приблизился к ней, а лишь встал на колени. Прижался лицом к двери, ведущей в основное помещение и резко вздохнул. Что бы Леван не увидел в комнате, с Сафф он не поделился. Вместо этого — повернулся к ней и прижался к двери спиной, положив локти на колени. Мертвенность исчезла из его взгляда, уступив место ужасной, глубокой боли.
— Так это была ты, — хрипло прошептал Леван. — Ты работала под прикрытием.
Саффрон не подтвердила этого и не опровергла, но ее молчания было достаточно.
Он устало потер лицо.
— И вот история повторяется.
Почему Леван влюблялся в женщин, которые его предают? Потому, что лишь они проявляли к нему хоть немного человечности, пусть и для того, чтобы подобраться к нему поближе и выведать секреты?
Сафф тяжело сглотнула.
— Если ты сейчас применишь чары portari и уберешься отсюда, то сможешь избежать…
— В Кровавой Луне так не принято, — тихо ответил он. — Семья — это все. Верность — это все. Здесь мой отец, сражается с двумя Мантиями. Твоя капитан ранена. Она жива, но на грани.
Святые, подумала Сафф, чувствуя, как все сжимается в животе.
Леван скривил губы, будто от боли.
— И все же, я здесь, сижу в чулане и говорю с тобой, — он вновь поморщился. — Я — безумный дурак.
— Почему ты столько раз пытал людей ради информации, если мог просто повелеть им все рассказать?
На его челюсти дернулась мышца.
— Я не мог рисковать тем, чтобы все узнали, что я — повелитель. Об этом бы тут же доложили отцу, а он бы сразу догадался, кто манипулировал им все время. Впрочем, в конце концов, он все равно узнал.
Грудь Сафф неровно поднималась и опускалась.
— Но зачем тебе вообще контролировать отца?
Леван мрачно пожал плечами.
— Управляй или подчиняйся.
— Какой безрадостный взгляд на жизнь.
Он посмотрел на нее в замешательстве, и Сафф не могла распознать его эмоций, потому что их было так много. Стыд, ненависть к себе, и какой-то скрытый глубоко внутри ужас, который Леван никогда не сможет преодолеть. И любовь — настолько сложная, что никто из них не мог понять ее истинную форму.
— Хочешь знать, почему я такой могущественный? — сдавленно спросил он. — Почему я могу исцелять, заклинать, трансмутировать и повелевать с такой ужасной силой?
Саффрон кивнула. В животе у нее медленно, как змея, сворачивался ужас.
Леван снова прижался затылком к двери и прикрыл глаза, будто не находился в самом разгаре жестокого боя.
— Вскоре после смерти матери мои силы начали серьезно расти. Было ясно, что у меня есть предрасположенность к целительству, и отец надеялся, что я смогу стать некромантом и вернуть маму. Просто на всякий случай он сохранял ее тело, используя для этого каждую крошку асценита, который они накопили за предшествующие годы. Но, сколько бы я ни учился и ни старался, это искусство мне не поддавалось, — дрожащие вдох и выдох. — Так что однажды ко мне в комнату пришел Воголан и связал меня. Потом ударил чарами «sen doloran». Проклятием пытки. Он применял его на протяжении часа, другого, третьего, в надежде, что моя магия станет достаточно мощной, чтобы возвращать мертвецов. В конце концов, сила есть сила, — он снова поморщился. — Мне было семь.
В животе у Саффрон что-то оборвалось.
— Но это не помогло.
Леван покачал головой.
— Он пришел на следующий день, и на следующий, и на следующий, думая, что сможет сделать мою магию постоянно насыщенной. Так продолжалось годами, и, хотя ему и удалось превратить мои способности в нечто чудовищное и непобедимое, я так и не научился воскрешать мертвых.
— Это ужасно.
Он безразлично пожал плечами.
— Ничего нового тут нет. В конце концов, вооруженные силы Нирота существуют лишь за счет боли. Они спят на кроватях из гвоздей, а старшие офицеры каждый день на рассвете истязают себя поркой. В Дайджине люди вырезают кусочки плоти, чтобы фантомная боль всегда укрепляла их силы. — Леван с усмешкой поднял золотую руку. — Даже экворанские солдаты жгут себя инкрустированными камнем зажигалками, чтобы вызвать прилив сил.
— Да, — ласково проговорила Сафф, — но они не дети, Леван.
Он сжал челюсть, и она вспомнила, как сильно тот ненавидел жалость.
— Ты мог его остановить, — добавила Саффрон. Это был и вопрос, и утверждение. — Если ты был таким сильным, то мог не позволить Воголану даже прикоснуться к тебе.
Леван снова неловко пожал плечами.
— Огромная часть меня хотела, чтобы все получилось. Я был готов пережить всю боль в мире, лишь бы мама вернулась.
— Но почему Воголана так заботило, воскреснет ли она?
Он избегал ее разъяренного взгляда.
— Думаю, я в каком-то смысле всегда подозревал, что приказ отдал отец. Как и в случае с клеймом, у него была кишка тонка сделать это самому.
— Подозревал? Ты мог просто повелеть ему сказать правду.
По его лицу скользнула непонятная эмоция.
— Но самом деле, я не хочу знать ответ. Ты смогла бы жить, зная, что твой отец приговорил тебя к такому? Если бы я точно узнал, что это был он… не знаю, что бы я сделал.
Из хижины раздался оглушительный треск. Саффрон впилась ногтями в гниющее дерево.
— Мне жаль, что с тобой такое случилось.
— Знаешь, что по-настоящему сводило меня с ума? Каждый день Воголан приходил в разное время. Если бы это каждый раз происходило, скажем, в полдень, я мог бы абстрагироваться, морально подготовиться. Но все зависело от желаний Воголана, так что я каждый час, каждую минуту думал о том, когда же он придет. Поэтому теперь я стал таким стремным психопатом. Поэтому у всего должны быть порядок и расписание.
— Управляй или подчиняйся, — парировала Саффрон, вдруг кое-что осознав. И кстати, об этом… — Ты когда-нибудь повелевал мной?
— Нет, — покачал головой он. — Мне не нравится это делать, Сильвер. И уж тем более, с тобой. — Леван тяжело сглотнул, так, что дернулось горло. По его пугающе пустому взгляду Сафф поняла, что он не лжет.
— И как давно ты стал повелителем? Сразу после пыток?
Холодно кивнув, он помедлил, решая, насколько многим был готов поделиться.
— Хуже боли была только беспомощность. Так что я прочитал все существующие книги о силах повелителей. Учился
