части. Я хохочу от этой шутки, хоть и это несколько неприлично. Ирб останавливается, целует мою руку, затем резво взбирается на обитую парчой скамью у окон, щурится от яркости уже тёплого солнца и, подобно магу Нарцины, декламирует:
– Там зелёное светило восходит трижды за день, прогоняя прохладу, а ночи так темны и холодны, что фонари совсем не рассеивают мрак. Магия принимает причудливые формы, и могущество её троекратно возрастает, будто бы чужие боги потешаются над слабостью человеческой. – Он складывает руки в притворной молитве и поднимает брови: – Матушка, поедемте со мной! Все вместе! Ханз сможет нас защитить!
Ханз только разводит руками, не то соглашаясь, не то извиняясь за поведение принца. Цергог краснеет до кончиков ушей.
– Ирб, солнце моё, ты же знаешь, что это невозможно, – с усталой улыбкой отвечаю я и протягиваю к нему руки, призывая спуститься. Принц уже привлёк внимание гостей. – Я должна и тебе запретить ехать, как… – я осекаюсь и говорю тише: – Как единственному хранителю Иверийской магии.
– Что за бремя! – сокрушается Ирб, обхватывая голову руками. – Квертинд – это большая клетка. Жду не дождусь, когда смогу освободиться от оков. Хочу служить Вейну и ветру в парусах, а не пыльной скатерти за столом Верховного Совета. Обещайте, что как только родится наследник, вы отпустите меня в путешествие. Обещайте же, матушка! При всех!
– Если это составит твоё счастье…
– Слово королевы! – громко проговаривает Ирб, спускается, целует мою руку, прикладывается лбом, потом снова целует. – Благодарю вас, ваше величество. Ни один сын в мире не мог бы пожелать более любящей родительницы. Вы просто прелесть!
Он так и стоит – полусогнутый, прижавшись лбом к моей ладони. Я даю знак слугам, чтобы предупредили Анну о том, что её ждут, и возвращаюсь всем сердцем к сыну.
– Быть может, ты устанешь от дорог и вернёшься в родной край. Так бывает, сынок, – склоняюсь я над светлой макушкой, перебираю пальцами мягкие локоны и приговариваю: – Стены Иверийского замка всегда будут крепостью, в которой ты можешь спрятаться, а шелест вод Лангсордье – зовом Квертинда. Я верю, что ты ещё услышишь его и непременно станешь полноправным правителем. Гордость для матери – передать регалии достойному сыну.
– Вы с отцом всегда были мне опорой. Но, мама, – резко распрямляется Ирб, – мир так огромен! Он гораздо больше, чем о нём говорят карты. И разве я не должен жениться на веллапольской принцессе и отправиться в край гибридов?
– Ты хочешь жениться на веллапольской принцессе?
– Мне это безразлично.
– Очень зря, – вздыхаю я. – Твой отец сейчас на своей родине, улаживает дела и обещает своему князю, что его влияние – влияние короля Уиллриха – будет всё ещё велико, даже если ты женишься на Анне Верте. Гонец уже доложил мне, что делегация во главе с самим королём добилась успеха. Веллапольцы не будут против.
– К чему же такие сложности? Разве Анна Верте стоит этих усилий? Почему вы так настаиваете на её кандидатуре? – Ирб кривится, и его лицо на секунду становится совсем детским, каким я помню его ещё десять лет назад.
– Анна Верте не просто девушка, солнце моё. Она – символ нового Квертинда. Первая выпускница заложенной мной академии – и подобным выбором мы укрепим её влияние. Это положит начало новому веянию в обществе и культуре. Женщины отныне тоже станут полноправными участницами королевской жизни и созидательницами. Подобно своей королеве, они будут наделены правом власти. Это часть моего величайшего наследия. – Я аккуратно поднимаю Ирба за подбородок, заглядываю в глаза. – К тому же Анна Верте – достойная партия. Она из знатного древнего рода, прекрасно воспитана, здорова и красива. Чего ещё ты ждёшь от жены?
Ирб бросает взгляд на Цергога Рутзского, угловатого, бледного и неожиданно улыбающегося.
– Я жду… любви, – предпринимает принц последнюю попытку и с новым рвением бросается в диалог: – Как же любовь? Я ведь никогда не смогу полюбить эту женщину.
– Королям не позволено любить, мой мальчик, – аккуратно оглаживаю его острые скулы. – Эта привилегия нам недоступна. Хорошенько это запомни.
– Ваше величество, – вмешивается Цергог Рутзский, и я предостерегающе вскидываю бровь.
Юнец хочет что-то сказать, но его перебивает громкий голос лорда-камергера.
– Её сиятельство госпожа Анна Верте, первая мелироанская дева и благороднейшая из леди! – разносится под расписными сводами.
Люди покидают свои уютные компании, перемещаются ближе к перилам и расступаются, образуя проход. Смеются, делятся предположениями и звенят бокалами, славя Иверийскую династию.
Но, когда на самом верху широкой лестницы появляется юная особа в сопровождении двух служанок, всё тут же стихает. Слышен только цокот копыт из распахнутых балконных дверей да шелест фонтанов из сада.
Нежная, тонкая, изящная девушка с тёмными волосами, едва заметно отливающими медью в ярком весеннем свете, несмело шагает по ступеням. Оголённые шея и плечи сверкают белизной, плавность движений завораживает. Стук каблуков глушится алой ковровой дорожкой. Платье тянется шёлковым шлейфом вслед за своей хозяйкой, и она слабо, испуганно улыбается, опуская глаза.
Под одобрительные шепотки и шорохи Анна Верте плывёт сквозь толпу собравшихся прямиком к нам. Останавливается в пяти шагах, приседает в низком, идеально поставленном реверансе и ждёт, когда к ней обратятся венценосные особы.
– Ваше высочество, – официально обращаюсь я к принцу. – Разрешите представить вам Анну Верте, первую и достойнейшую из мелироанских дев. Смею надеяться, что ваш союз положит начало чему-то великому. Поднимитесь, милая Анна.
Я подхожу, беру её за руки, целую в лоб и ловлю кроткий взгляд ярких, ярче небесной лазури глаз. Столько в них невысказанного страдания! То смотрит уже не отчаяние и не покорность, а смиренная обречённость. И сквозь эту скорбь проглядывают отблески страстной натуры, не покорной ни королеве, ни обстоятельствам, ни судьбе. Тихий омут, в котором суждено утонуть моему сыну. По крайней мере, я всем сердцем желала Ирбу проникнуться нежными чувствами к будущей супруге. Хотя бы такими же, какими я прониклась в своё время к Уиллриху Веллапольскому.
– Ирб Иверийский, – без всякого выражения представляется принц. – Рад нашему знакомству. Ваше сиятельство…
Он приближается, стуча каблуками в тишине, и привычным жестом подносит к губам девичью руку в белой перчатке.
Анна стоит, едва дыша, не смея пошевелиться и даже заговорить. Её волнение должно быть понятно, но есть что-то ещё в этом – тайное, как будто неизвестное всем участникам. Неужели, в самом деле, заговор, как некогда предостерегал меня отец? Я всматриваюсь в мелироанскую деву, стараясь найти подтверждение своим догадкам. Ожидая
