Я чувствую себя. У меня к этому прирожденный талант. Я знаю себе цену. Без скромности я нравлюсь многим, потому что умею это делать. Вы не обижайтесь, Грак, но вы бездарны. С вашими наполеоновскими данными вы могли пойти гораздо дальше. Но у вас данные есть, а талант — ничуть. Вы хрестоматийный отличник. Гении, запомните, отличниками никогда не были. Поэтому вы не гений, Грак. Вы супергений!
— Тебе, Сидалковский, до твоей одежды еще только лайковых перчаток не хватает, — закрывая клетку с ондатрами, бросил вторую реплику, Грак.
— Фу, Грак. Мне за вас стыдно! Вы совсем не чувствуете эпохи. Сегодня не конец девятнадцатого столетия. Здесь вы уже подражаете своей жене, уродзоне Чудловской. Я носил бы лайковые перчатки, галстук-бабочку и котелок на голове. Это мне бы тоже подходило, я в этом не сомневаюсь. Но ведь не та эпоха, Грак! То, что вы предлагаете, приравнивается к черному фраку, в котором вы вдруг появляетесь на пляже Евпатории или Алупки. Но сегодня, Грак, к вашему сведению, еще раз подчеркиваю, не та эпоха. — Сидалковский взглянул на себя в ветровое стекло «Мегацеты». Лицо его горело на солнце, как стоп-сигнал.
— Ты рыцарь фразы и идей, — без всякой, казалось, связи со словами Евграфа произнес Грак и умолк, так и не успев развить свое мнение.
К ним на велосипеде приближался незнакомый: худощавый и долговязый, как баскетболист запаса. Он будто не ехал, а просто сидел на высоком сиденье велосипеда и время от времени отталкивался ногами от земли. Мальчик был двадцать пять лет и такой желтый и прозрачный вид, что вечером мог сойти за привидение. Глаза большие, выпуклые и невероятно голубые. Таким глазам позавидовали бы все красавицы мира. В них четко отражался окружающий вид и, если присмотреться пристальнее, можно было увидеть даже отражение Сидалковского в ветровом зеркале "Мегацеты".
— Вот, — бросил парень на землю какие-то тряпочные свертки, забыв даже поздороваться. — Голову передали. Говорили повесить. Где именно, дед Трифон знают…
Сидалковский молча развернул транспаранты. И на одном и на другом белыми буквами кто-то красиво вывел: «Въезд запрещен! Идут ВОЕННЫЕ МАНЕВРЫ!» Даже Евграф невольно позавидовал неизвестному автору с хорошим почерком.
— Как вы думаете, Грак, что это за намеки? Вы в этих словах не улавливаете никаких ассоциаций? Впрочем, извиняюсь, вы ведь совсем не способны к ассоциативному мышлению. Это вам от природы не дано…
— Сидалковский, тебе не кажется, что ты хам?
— Слово «хам» у вас с прописной или с строчной буквы? — спокойно переспросил Сидалковский.
— С малышки, а что?
— Если с малой, то я, как бывший филолог, хочу обогатить ваш скудный словарный фонд. На свете существует более мягкое слово — «нахала». Но и это грубовато, будет свидетельствовать разве что о вашей невоспитанности. Откуда это у вас? Вы ведь теперь воспитываетесь в такой семье! Да и под мудрым руководством Стратона Стратоновича вы работаете меньше полугода, и уже так густо его копируете. Я понимаю, первый признак любви — это подражание. Но ведь не делайте этого так слепо. Вы ведь не Ховрашкевич. Тем более что вы Стратона Стратоновича не любите. Признайтесь, мне вы можете довериться?
Грак махнул рукой и принялся скручивать в рулон лозунги. Седалковский присел на траву, но тут же возбужденно вскочил:
— Вы помните, что нам сказали в Кобылятине-Турбинном, когда «Мегацета» появилась на улице?
— Нет, а что?
— Не начались ли маневры?
— А какая связь между маневрами и нами?
— Не вами, Грак. Не вами, а вот этой материей, на которой такими замечательными белыми буквами стоят выписанные суровые оговорки. Так хорошо даже я бы не написал. Поверьте мне, Грак.
— Ладно. Да будет и так. Но какая связь?
— Я, думаю, самый прямой. Эти лозунги немедленно нужно вывесить, но где именно? А вот и дед Трифон, — показал Сидалковский рукой на густые камыши, где высунулся острый нос дедовой плоскодонки.
На дне лодки, сверкая серебристо-золотистой чешуей, трепетали, пытаясь выскочить через невысокий борт, сплетни, красноперы, линочки и караси. Отдельно, важно и с достоинством, лежало несколько щуков, как говорил дед Трифон, и полдесятка оклен с широкой темной спиной.
— Намучился с этой рыбой, съедят его мухи, — пожаловался Трифон Сакович, вытаскивая лодку за нос на берег. — Нет рыбы. Совершенно нет. Перевелась. А когда-то было… Бросишь, бывало, заостренную палку в реку, а она стоит! Рыбы была тьма-тьмущая…
— Дед, — не дал ему кончить Грак, но его тоже перебил Сидалковский.
— Грак, вы заметили, как я сморщился при первом же вашем слове?
— Да хватит тебе. Не болтай, Сидалковский, — разозлился Грак.
— М-да, товарищ Грак. Академии дают, к сожалению, только образование и иногда дипломы с отличиями, а что такое культура, вежливость, интеллигентность — этого там, по-видимому, не учат, даже во время коротеньких лекций или семинаров. Зачем эта демонстрация, Грак? Зачем вы подчеркиваете свою невоспитанность? Будьте скромнее. Что за слова: «дед», «не болтай»… Это что, весь ваш словарный фонд?
— Ну, хватит, доктор. Мне надоело твое шутовство. Неужели ты не можешь быть сам собой?
— Вы хотели, Евмен Николаевич, спросить у Трифона Саковича, для чего вот эти лозунги? Не так ли?
— Ну, да. Ну и что?
— Вот и спрашивайте. Вы же выпускались не из детских школ, а из академии.
— Мне это уже надоело, Сидалковский…
— Это я уже слышал. А теперь готов умолкнуть и послушать вас и Трифона Саковича. Что это за лозунг, Трифон Сакович? — будто подавая Граку пример вежливого обращения, сам спросил у деда.
— А-а, вот? — показал костлявыми пальцами дед Трифон. — Значит, нужно идти на Макарову поляну. Почему Макарову? Говорят, когда-то давно там какой-то Макар на полянке повесился. Оттуда и название. Там, мама, и ужинать будем. Мать, и какое-нибудь начальство приедет. Это всегда так. Как только транспаранты цепляют — жди начальства из района. Выпивка будет, — закончил свой монолог дед Трифон.
— Теперь вам, Грак, ничего не угрожает, — улыбался Сидалковский, когда они перешли на Макарову поляну, а при въезде по обе стороны развесили: «Въезд запрещен! Идут ВОЕННЫЕ МАНЕВРЫ!»
Но не успел ветер как следует натянуть транспаранты, а со стороны села уже донесся грохот машины.
— Кто-то едет, — сообщил Грак.
Трифон Сакович приложил челноком ладонь к уху и уверенно сказал:
— Иван Андреевич едут с Карпом.
— А почему с Карпом?
— Так только Карпо ездит. Когда Иван Андреевич за рулем, у них машина идет нежно и не урчит. А этот лоботряс всегда гонит.
Дед Трифон не ошибся: на лужайку, куда Сидалковский и Грак по указанию Трифона Саковича перегнали «Мегацету» и поставили палатку, выскочил газик. В кабине сидели четверо: три
