«Аристократе», периодическое замедление автором действия (будто умышленное, будто для сосредоточения героя перед решением очередной проблемы), очевидно, и были запрограммированы автором как своеобразное предупреждение читателя, что смысл писательского замысла не в воспроизведении комизма его характера, описании комического противоречия между воображаемым аристократизмом новоявленного «графа Сидалковского» и его истинной ничтожностью, между жизненными «ценностями» мещанина и неизмеримыми богатствами духовно насыщенной жизни. Такую творческую задачу нельзя было успешно осуществить, взяв за образец романы-обзоры, давившие возможность разворачивать сюжет, так сказать, в ширину, нанизывая картину за картиной, по ходу путешествий героя. Традиционное путешествие А. Черногуз заменил самым обычным переездом Евграфа из Вапнярки в Киев, где новейший д'Артаньян и должен был приобретать себе место под солнцем, правда, в отличие от своего прославленного предшественника, фехтуя не шпагой, а языком.
Для раскрытия характера Сидалковского А. Черногузову не нужны были необъятные просторы путевого ревя: они не могли обеспечить этому «сыну эпохи и розовых иллюзий», как называл себя Евграф, крепкого укрепленного плацдарма для реализации плана покорения столицы. Прошли времена рукопашных сражений и смертельных поединков чести, в которых приобреталось счастливое будущее рыцаря и благосклонность всемогущего повелителя. Настала эпоха равных возможностей, когда не благоволением чьей-то светлости приобретается жизненное благо и всеобщее признание, а только благодаря собственному таланту и любви к труду. При таких обстоятельствах прорваться на столичную солнце д'Артаньяну могут помочь только острые локти; ведь особых талантов у него не оказалось, мысли о труде у него вызывали стойкий приступ аллергии, а шпаги сейчас, как известно, пускают в ход только представители спортивных обществ. Сидалковский выбирает себе плацдарм «Финдипош», в котором увидел, что, изучая спрос на шапки, с помощью хорошего почерка и разумных предложений можно превращать розовые иллюзии в реальные червонцы. На этом, казалось бы, крайне ограниченном жизненном «пятачку» А. Черногуз удалось развернуть характер героя с той художественной убедительностью, что позволяет говорить о Сидалковском как исключительно оригинального типа, рожденного художественным воображением писателя на основе глубокого анализа современных общественных процессов.
Сидалковский — не только обобщенный образ современного мещанина, это сатирически типизированное явление, в котором разоблачена определенная разновидность новейшего мещанства, со своей социальной биографией и философией. История Евграфа Седалко — по сути, история нравственной гибели человеческой личности. Так же, как приточенный Евграфом маленький хвостик из шести букв сделал его чужаком собственного рода, так и отступничество от здоровых основ народного бытия, отказ от реальной свободы в угоду мещанскому Молоху превратили Седалицу в безвольного раба ничтожных страстей.
Герой романа О. Черногуз не какое-то чудовище с окровавленными клыками и налитыми злобой глазами. Напротив, это очень привлекательный снаружи юноша, не лишенный организаторских возможностей, быстрый умом, остроумный. Из таких молодых людей порой выходят талантливые агенты Госстраха и продавцы лотерейных билетов. Что это действительно так, видно и по опыту Сидалковского в первый период его киевской биографии, когда мамочка Карапет взялась за трудовое воспитание юного приемника, поняв, пожалуй, что ей выгоднее откармливать кабана, чем содержать тунеядца. Сидалковский, как известно, оправдал ее чаяния, хотя лавры гения «Спортлото» его отнюдь не удовлетворяли — это не клеилось с его понятиями об истинном аристократизме. Ведь неписаные законы седалковщины не позволяют лезть в бытовой мелочи, нужен размах и престиж. Сын простой крестьянки из честной трудовой семьи, он ничего не взял в свой нравственный опыт из жизни народа. В нем будто дремала бацилла перекатиполя, вдруг возбудившаяся в период зрелости и унесшая его по ветру, и он только успевал, когда не ленился, едва направлять это непрерывное тушение с места на место, дальше и дальше, сверху вниз. Известнянка не вызывает у него ни малейшего душевного движения. Он ее унижает так же, как и тысячи других поселков и городков. По его мнению, на такой почве не может прорасти ни один из его многочисленных талантов. Родное село не коснулось естества Евграфа святостью и питающей силой земледельческого труда, искренностью, непосредственностью человеческих отношений, а главное — ощущением народных корней. Имея перед глазами мир во всех цветах радуги, он заметил только один серый цвет, который для него был, по-видимому, символом пасмурного осеннего дня. Ступая по земле, исполненной буйного зела и поющего птицы, он только помнил разгрузившийся чернозем сельской улицы, где в пору затяжных дождей невозможно «прошвырнуться» в заморских штиблетах. Может, именно от этой слепоты и глухоты в нем загнездились эмоциональная тупость и душевная черствость, которыми он порой напоминает хорошо сконструированную работу, способную решать довольно сложные мыслительные задачи и, конечно, беспомощную решить из достойного человека деликатностью простейшую житейскую проблему.
От писателя не нужно требовать, чтобы в его произведении биография героя была изложена с исчерпывающими совершенными анкетами. Говорят, что литератор только должен все знать о своем герое, но не обязательно это пересказывать до последнего факта. Истина эта кажется неоспоримой. Однако не слишком ли мы обобщаем ее? Эти сомнения не могут не возникнуть, когда попытаться проследить путь формирования характера Сидалковского. К этому нас побуждает природное стремление вникнуть в жизненную лабораторию характера современного мещанина, познать истоки его социальной и нравственной ущербности. Ведь в том, что этот тип взят из жизни, нет сомнений. Седалковским временем пополняются не только такие полуфантастические учреждения, как «Финдипош», но и реальные заведения — от мелких мастерских ремонта телевизоров или часов и до заводов-гигантов. И в мещанское болото скатываются, конечно, не только с чисто вымытых столичных асфальтов, а некоторые и несут с собой хорошо ощутимый запах недорогой их сердцам «глубинки», как грязи на каблуке ботинок.
В обеих частях романа, к сожалению, не раскрыта предыстория нынешнего Сидалковского, и это в определенной степени снижает художественно-исследовательский потенциал произведения. Забавные экскурсы в прошлое Евграфа — это лишь выразительные штрихи к характеру героя, а не осмысление истоков его частнособственнического, мещанского сознания. А тут автор мог пристальнее присмотреться к тем источникам, из которых попивают ядовитый напиток седалковские задолго до того, как покидать напр изволяще одиноких старых матерей. Такое расширение художественно-исследовательского плацдарма романиста по отношению к открытому им типу имело бы значительный смысл. Ведь вопрос о том, как у трудолюбивой крестьянской женщины вырос такой лентяй, как Евграф, отнюдь не риторический.
Исследования современных психологов показывают, что нравственная направленность личности закладывается еще в детском и подростковом возрасте. Задумываясь над этим, до конца не понятным явлением, В. Сухомлинский видел «корни аморального поведения людей, не знающих, что такое эксплуатация человека человеком, в эмоциональном и нравственном невежестве, сочетающемся с всеобщей нищетой духовного мира». Как педагог, он интересовался прежде всего истоками безнравственности на путях возможных воспитательных просчетов и в этом был бесспорен.
