от мира сего.
О вечная мечта пошляка об оригинальности! Сколько анекдотов родилось на ее почве! Тот же Сидалковский за банальный комплимент в свой адрес отдает какому-нибудь пропияку последнего рубля; ради того же фальшивого шика перед таксистом-торбохватом он жертвует последней пятеркой на чаевые, а домой будет добираться из дальней окраины пешком. И хотя секрет его оригинальной маски такой же, как секрет Полишинеля, Сидалковский и дальше практикует маскарад как приятную для себя игру, как средство отличия из серой обывательской массы. Действительно, лишите Сидалковского этого чудачества да еще, наверное, умение цветасто и остроумно выражаться, как он наглостью и душевной черствостью станет похож на Ковбика, подхалимством — на Ховрашкевича, вспыльчивым безрассудством — на Баронецкого, желчностью…
Черногуз для того и разоблачает видимость аристократической маскировки Сидалковского — она не может скрыть за внешней респектабельностью ни провинциальных вкусов Евграфа, ни его эмоциональной грубости, ни примитивных приемов приспособления, которыми он вначале пользуется. Напротив, эта машкара как раз подчеркивает, что никакого конфликта между маской и личностной сущностью Сидалковского не существует, это скорее даже не маска, а тонкий слой грима, по которому довольно легко узнать настоящее лицо. Социологически конфликт между маской и «я» всегда выражает столкновение различных ценностных ориентаций: «я» олицетворяет ранее усвоенные индивидом нравственные и другие принципы, маска — требования реальной социальной ситуации. У Сидалковского такого столкновения не было. Он только воображает, что маска может служить для него каким-то приспособительным механизмом, что облегчит адаптацию к «шикарной» столичной жизни, где, как он считает, царит лоск.
Аристократический балахон не может обеспечить сидалковское вживление в общественный организм. Именно это его беспокоит: откровенный паразитизм в условиях социализма — прямой путь к краху. А как может такой современный жизнелюб, хоть и с замашками родовитого бонвивана, даже думать о гибели? Поэтому можно не сомневаться, что этот в общем провинциальный налет фальшивого аристократизма Сидалковский в нужный момент скинет, как змея чешую, и натянет на себя маску, которая его уже не будет выделять, а наоборот, будет делать схожим с другими, и вот тогда у него появится возможность, не будучи замеченным силами. мечтаемого мещанского будущего. Вот когда начнется жизнь Сидалковского на новой, значительно более высокой спирали социальной мимикрии, и где должна оказаться его комичность не только как плохо ориентированного в столице провинциала, а как человека, избравшего себе за жизненный идеал исторически бесперспективный мещанский образ жизни и думающий, что так достигнет.
Развитие характера Сидалковского идет именно в этом направлении. Посмотрите на него в роли сотрудника «Финдипоша», и вы заметите, как этот «рыцарь фразы» талантливо сориентировался в скучной обстановке канцелярского прозябания, как скоро и щедро зачерпнул солидный ковш бюрократической мудрости. Он прекрасно понял, что там, где не следует отчитываться о выпуске конкретного вида продукции, ценится преимущественно умение вовремя представлять хорошие идеи, предложения по научной организации труда, четкое выполнение поручений и мастерское написание документов. И вот недавний самовлюбленный альфонс проявляет незаурядный служебный энтузиазм: подает Ковбику идею заменить лозунг над аркой «Финдипоша», предлагает перестроить руководящий кабинет на две комнаты с приемной, рекомендует ставку для секретаря добыть путем реорганизации штата, а именно: подозрение по совершенствованию эпистолярного стиля… Он уже начинает подбирать кадры, руководствуясь при этом единственным аргументом «Ковбика может понравиться», и разворачивает деятельность на ниве профсоюза… И хотя у него время от времени еще пробуждаются инстинкты грубого провинциального «аристократизма», то лишь случайное извращение мещанской благопристойности, в основе которой — страх, чтобы чем-то не повредить себе по службе, не вызвать, упаси боже, начальствующего гнева, не оказаться перед шефом «слишком умным» там, где требуется обычная добросовестность чиновника, то есть именно то, что мы называем принципиальной беспринципностью. Это вот и есть настоящая маска Сидалковского, которую он уже примерил и которой будет дорожить, как изобретенным в ходе войны оружием. И в этой маске Сидалковский в сто раз опаснее и страшнее, чем в праздничной аристократической одежде, ибо эта машкара у него для суровых будней, незаметного проникновения в семью честных тружеников, чтобы, ловко лавируя между ними, протолкаться в голову очереди, где распределяют свою как нахраписто демонстрируют ее упитанные обыватели на автобусных остановках в часы пик.
Борьба с мещанством не новая тема в советской литературе. И у нас, в Украине, и в братских республиках написано немало высокохудожественных произведений, в которых разоблачается приспособленчество, демагогия, паразитирование современного обывателя. Достаточно назвать известные романы и повести россиянина В. Липатова («И это все о нем», «Игорь Савович»), эстонца Э. Ветемаа («Монумент» и другие произведения), латыша А. Бела («Клетка» и «Следственный»), грузина Н. Дуконди («Быльки») тематически «Аристократу» и «Львиное сердце» П. Загребельного, и «Баллада о Сластене» и «Одиноком волке» В. Дрозда, и «Сын приехал» Григора Тютюнника… Успех А. Черногуза как художника в том и заключается прежде всего, что открыто до сих пор не известного в; единокровных братьев его, рожденных плесенью мещанским болотом, мы встречали и раньше, но такого еще не было. Доверительно он из новорожденных…
Совершенное А. Черногузом сатирическое разоблачение негативного общественного явления — это только начало литературной осады одной из разновидностей современного мещанства. Такая операция актуальна. Седалковщина въедается в душу мигранта-горожанина, как ржавчина в железо, вгрызается в здоровое нравственное существо, как болезнетворный клещ. Сидалковщина может прекрасно извивать гнезда в душах людей безотносительно к роду их занятий, образованию, служебно-иерархической ступени, на которой они находятся. И нашей сатире, да и не только сатире, необходимо бомбить этого замаскированного и очень опасного врага, компрометируя его общественным мнением, создавая атмосферу всеобщей нетерпимости к нему. Можно надеяться, что наша сатира не остановится только на художественном отрицании замеченного ею явления, а, высмеивая современные проявления мещанства, смелее будет исследовать его социально-психологические истоки. Ведь роль литературы, в частности сатиры, с ее способностью вникать в психологию явления для художественного исследования хищнической власти вещей над угнетенной духовностью особенно эффективна.
Назрела необходимость жанрово-стилевого, идейно-тематического перевооружения сатиры. Пр облема эта достаточно насущна ввиду хотя бы того, что современное зло постоянно совершенствует защитные функции, прекрасно овладевает новейшими средствами социальной мимикрии: умеет замаскироваться даже на открытой, казалось бы, полностью простреливаемой общиной местности, и делает это с такой изысканностью и изысканностью. административного бинокля. Вот здесь и может понадобиться дальнобойное сатирическое оружие: тактические разведки рассказчиков в состояние приспособленцев для добывания болтливого «языка», далекие десанты повестников в тылы противников на крыльях тонкого психологического анализа, мощные осадные машины романского типа для разрушения железобетонных стен.
Тем радостнее, что попытка одного из лучших современных украинских сатириков овладеть жанром романа оказалась успешной. Надеемся, что эта первая ласточка
