мужики Коу ничего не стоят!
Он стоял, засунув руки в карманы. Когда жена вышла в другую комнату, он достал кошелек и протянул Джини пять двадцатидолларовых купюр.
– Нет, мистер Коу, – сказала Джини.
– Возьмите пока это, – умолял он.
Она отступила. Из другой комнаты доносились гневные крики.
– Джини, я настаиваю, – сказал он. Он выглядел пристыженным и виноватым. У нее сложилось впечатление, что он привык к таким сценам: он часто помогал сыну, а его за это ругали.
– Я не могу взять ваши деньги, – сказала она. – Я хочу, чтобы мне их вернул Кевин.
Главный редактор вложил банкноты ей в ладонь и сомкнул над ними пальцы.
Они оба услышали, как миссис Коу в другой комнате набирает номер, а затем сладким голосом говорит:
– Фред?
Пару минут она говорила тихо.
– Хорошо, сынок, – сказала она. – Мы будем через несколько минут.
«Слава Богу, – подумала Джини. – Она успокоилась. Или просто загоняет его в угол».
Миссис Коу вернулась в комнату, что-то бормоча.
– Что? – спросил Гордон.
– Гордон, я сказала, что мы видели новую машину Сына. Ты и я. Мы видели этот «Торонадо»! Ты помнишь? В тот вечер, когда он приходил к нам, и мы вышли прогуляться, а у дома стоял припаркованный автомобиль? И он сказал, что это не его? Гордон, он нам солгал. Он никчемный лжец!
Она схватила телефон и снова принялась набирать номер.
– Ах ты негодяй! – крикнула она в трубку. – Ты лгал нам о той машине. Ты всегда был лжецом! И ты занял деньги у Джини! Как ты смеешь занимать у женщины? Ты называешь себя мужчиной? Ха! Ты купил эту машину и не сказал… Что? Взял в лизинг? Ну, это одно и то же! Ты слабак, ты должен нам, ты должен Джини!
Она бросила трубку на рычаг и сказала:
– Поехали!
Когда они подъехали, Джини заметила, что «Торонадо» больше не видно. Должно быть, Кевин припарковал его где-то за углом. Но сам он был дома и открыл дверь. Он улыбнулся родителям и ласково произнес:
– Привет, заходите!
Потом заметил шедшую сзади Джини.
– Я не к тебе обращаюсь, – громко сказал он.
Она не понимала, чем провинилась. Одолжила ему денег? Сказала правду?
– Уйди с дороги! – закричала миссис Коу.
Кевин отошел в сторону, и все трое вошли. В маленькой гостиной миссис Коу принялась пинать все, что попадалось ей на глаза, своими шпильками из золотой парчи. Она пинала подушки, стулья, дверные косяки и стены, одновременно ругая сына. Время от времени Гордон Коу произносил: «Ну, Рут», – она поворачивалась к нему и продолжала свою тираду.
Наблюдая за ними троими, Джини могла представить себе детство Кевина: мать – судья, присяжные и палач, Гордон – тщетный миротворец, а посередине – ребенок по имени Сын. Печально. Она его почти пожалела. Неудивительно, что иногда он вел себя странно.
Миссис Коу спросила о новом белом «Торонадо», а он настаивал, что не знает, о чем она. Но несколько минут спустя проговорился, что взял в аренду новую машину.
– Ага! – взвизгнула миссис Коу. – Видишь? Ты – хронический лжец!
Размахивая руками, женщина направилась к двери.
– Как только мы приедем домой, я позвоню тебе в офис! – закричала она.
Пошатываясь, она пересекла лужайку в шпильках без задника.
– Пора им узнать, какая ты тварь. Ты – ничтожество! Гнида! Мерзость! Меня от тебя тошнит!
Джини с облегчением укрылась в машине. Когда они отъезжали, она в последний раз обернулась и увидела Кевина, стоящего в дверях. С виду он был гораздо спокойнее, чем она ожидала.
25
Дженнифер Коу неуклонно продвигалась по дороге на юг. Собственная абсолютная трезвость и тяжесть Фреда в ее гравитационном поле оставили ей в Спокане двух близких людей: мать и сестру Соню. Но теперь она могла зайти в бар, заказать выпивку и погрузиться в атмосферу приятельского общения. И не только с мужчинами – женщинам она тоже нравилась. Ей еще не исполнилось сорока, она сохранила стройную фигуру и черты лица профессиональной модели. Ее вечер чаще всего заканчивался в окружении поклонников, и к кому-нибудь она отправлялась домой веселиться до рассвета. Никогда у нее не было столько друзей.
В тот вечер, уезжая из Спокана в Лас-Вегас, она направила серебристо-серый «Гран-при» прямиком к Каскадным горам, лежащим в двухстах милях к западу. Что-то подсказывало ей: она не обезопасит себя от Фреда, пока не воздвигнет между ними твердую каменную стену. Она ехала по федеральной автомагистрали 90 через поля зреющей пшеницы, спустилась в долину реки Колумбия, затем поднялась на перевал Сноквалми и начала долгий спуск к Пьюджет-Саунд и Тихому океану. В Сиэтле она повернула на юг – в ту часть мира, которая несколько лет назад ей так нравилась. Она немного расслабилась: она отдалялась от Фреда и его безумных выходок.
Но она все равно каждый день звонила ему за свой счет – как угодливая служащая.
Он страстно говорил:
– Пупсик, возвращайся домой. Возвращайся! Все наладится. Сладкая Пташка, я о тебе позабочусь!
– Да, – говорила она. – Да! Я возвращаюсь домой.
После чего садилась в машину и продолжала ехать на юг.
Однажды ночью в Лас-Вегасе она подняла глаза и увидела склонившегося над ней мужчину в белом. Вспомнить она могла только то, что пила, а какая-то разъяренная женщина пыталась ее отравить – что-то вроде того. Ей сказали, что она находится в реанимации. Она потребовала телефон, чтобы позвонить мужу, и, когда ей не открыли дверь, устроила драку.
Вызванный врачами, Коу приехал на белом «Торонадо» и выписал ее из больницы. Он сказал, что прежде чем они смогут на двух машинах вернуться в Спокан, им нужно собрать деньги на дорогу.
– Иди и проси, – наставлял ее Фред. – Женщине нетрудно. Просто улыбнись и скажи: «Не могли бы вы мне помочь?»
Она ненавидела эту идею, но он настоял. С последними долларами она пошла в бар, выпила и вышла на улицу. Принимая монеты и улыбки вперемешку с ухмылками и предложениями, она поняла: стоило ей подумать, что достигла в жизни дна, как ее ждет падение еще ниже. И зачинщиком всегда был Фред – он учил ее лгать, воровать, а теперь и попрошайничать. Удивительно, что он ни разу не предложил ей выйти на панель. И это мужчина, обещавший по телефону, что с ним она всегда будет в безопасности.
Размышляя по дороге обратно в Спокан, она вспомнила старые обиды и страхи. Снова увидела в своем бывшем муже мошенника, навязывающего свою чепуху всем подряд, включая собственную семью. Она почувствовала себя беглянкой, возвращаемой в психиатрическую
