просто перестали существовать. Была только эта титаническая битва двух воль, двух гордынь, двух существ, которые не знали, как быть вместе, кроме как в вечном противоборстве.
Марк, наблюдавший за всей сценой, присвистнул и с одобрением покачал головой.
— Мда, — громко констатировал он, обращаясь больше к Макару, но так, чтобы слышали все вокруг. — Была б наша сестра мужиком, точно была бы Альфой. И клану Багровых пришел бы конец.
Его слова повисли в наступившей тишине, нарушаемой лишь тяжелым дыханием Рэя. В них не было насмешки, лишь неподдельное, братское уважение и сожаление, что воля и сила, кипящие во мне, не могли быть признаны в полной мере в мире, где главенствовали мужчины-Альфы.
Рэй услышал это. Его взгляд на секунду оторвался от меня и метнулся к Марку. В его глазах вспыхнуло что-то сложное — не злость на дерзость, а скорее молчаливое, неохотное согласие. Он и сам это понимал. Именно эта неукротимость во мне, эта способность давать ему отпор, сводила его с ума и заставляла желать меня еще сильнее. Я, все еще стоя к нему спиной, позволила себе маленькую, гордую улыбку. Пусть мир считал иначе. Здесь и сейчас, в этом коридоре, на равных со своим будущим Альфой, я чувствовала себя королевой. И никакие титулы не могли дать мне большего.
Я влетела в свою комнату и с силой захлопнула дверь, отрезая себя от гула коридоров и его разъяренного взгляда. Тишина, наступившая внутри, была оглушительной.
«Этот Рэй, чертов позер! — мысленно выкрикнула я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я что, должна быть счастлива, что он показывает всем, что «укротил» волчицу?!»
Я прошлась по комнате, не в силах усидеть на месте. В голове снова и снова проигрывалась эта унизительная сцена: его довольная ухмылка, его люди, склонившие головы, как будто я была трофеем, который нужно было почтить ритуальным поклоном.
«И этот спектакль с поклоном его людей! — я с силой пнула ножку кровати, от которой больно отдало в ступню. — Еще бы охрану ко мне приставил, как мой отец! Как к какой-нибудь хрупкой безделушке!»
От одной этой мысли меня передернуло. Я была не безделушкой. Я была волчицей. Сильной, строптивой и гордой. И он, вместо того чтобы уважать это, пытался втиснуть меня в рамки своих примитивных представлений о собственности.
«Бесит! — я схватила первую попавшуюся подушку и швырнула ее в стену. — Бесит его самоуверенность! Бесит его наглость! Бесит, что он считает, что может мной распоряжаться!»
Никаких «сложных чувств». Никаких «но намерение было верным». Только жгучая, всепоглощающая ярость. Он перешел черту. И он еще пожалеет об этом. Я подошла к тумбочке, дрожащими от ярости пальцами схватила массивную печатку Багровых и с силой стянула ее с пальца. Металл, еще недавно казавшийся теплым, теперь был холодным и чужим.
«На, получай, позер! — мысленно выкрикнула я, швыряя кольцо так, что оно с глухим стуком покатилось по столу. — Подержи свою «собственность»! Пусть понервничает!»
Удовлетворение разлилось по жилам. Пусть теперь ищет. Пусть гадает, где оно. Пусть его самодовольная ухмылка наконец слетит с лица, когда он поймет, что его «знак принадлежности» был так легко отвергнут. Я с наслаждением представила его реакцию — сначала недоумение, потом вспышку гнева, затем, возможно, даже щемящее чувство потери. Хорошо. Пусть почувствует. Пусть поймет, что ничто в наших отношениях не является раз и навсегда данным. Ни его метка на моей шее, ни это кольцо.
Он хотел войны? Отлично. Он ее получил. И на этот раз я буду диктовать условия. А первое из них — никаких публичных спектаклей. Никаких демонстраций. Или он научится уважать мои границы, или он останется с пустыми руками. И с холодным, одиноким кольцом на столе.
Я схватила телефон, быстрым движением включила камеру и сфотографировала свою руку — ту самую, на которой всего пару минут назад красовалось его кольцо. Теперь палец был пуст. Я отправила снимок ему в сообщении. Без подписи. Без слов. Пусть сам догадается.
Почти мгновенно, из-за стен, из глубины здания, донесся глухой, протяжный рык. Он был полон такой ярости и такого животного отчаяния, что стекла в моем окне задрожали. Это был не просто гнев. Это был звук раненого зверя, который только что понял, что потерял нечто гораздо большее, чем просто символ. Удовлетворение, которое я почувствовала, было острым и сладким, как лезвие. Пусть рычит. Пусть бесится. Теперь он знал. Его «завоевание» не было окончательным. Его «трофей» мог в любой момент отказаться от своей роли.
Я положила телефон и прикрыла глаза, слушая, как его ярость эхом разносится по каменным стенам Академии. Война была объявлена. И на этот раз я нанесла первый, сокрушительный удар.
Телефон завибрировал на столе, разрывая тишину, что воцарилась после его рыка. Я медленно взяла его в руки. На экране горело единственное сообщение от него:
Сейчас же надень.
Никаких угроз. Никаких вопросов. Простой, грубый приказ, пропитанный такой неоспоримой уверенностью, что у меня внутри все сжалось в тугой, яростный комок. Он даже не допускал мысли о неподчинении. Мои пальцы сжались на корпусе телефона так, что костяшки побелели. Он думал, что может так? Просто приказать, и я послушно надену этот кусок металла, как собака ошейник?
Я с силой нажала на кнопку ответа и продиктовала голосовое сообщение, вкладывая в каждый слог всю свою холодную, обжигающую ярость:
«Приказывать будешь своим подчиненным, Багровый. А я — не твоя солдат. Найдешь его — можешь надеть на палец себе. Будешь выглядеть столь же глупо, сколь и сейчас.»
Я отправила сообщение и отбросила телефон на кровать. Пусть теперь попробует приказать снова. Я готова была к его ответной ярости. К новому рыку, к попытке вломиться в комнату. Ко всему, что угодно. Потому что это была не просто ссора. Это была битва за самое главное — за мое право быть не вещью, а личностью. И я не собиралась сдаваться.
Телефон завибрировал снова, на этот раз звук был более резким, настойчивым. Новое сообщение вспыхнуло на экране, и от его простоты и угрозы кровь застыла в жилах:
Не наденешь сама — я силой надену его.
Вот оно. Предел. Ультиматум. Он даже не пытался скрывать свою диктаторскую натуру. Либо добровольное подчинение, либо принуждение. Все та же старая песня.
Я не ответила. Вместо этого я встала, подошла к столу и взяла холодное кольцо. Оно лежало тяжелым, безжизненным упреком. Я сжала его в кулаке, чувствуя, как гравировка
