продвигалось. Так что, уважаемый Модест Петрович, дело сие вполне себе выгодное для нас.
В это время в аптечный магазин зашла Акулина Филимонова. Она посмотрела на говорящих критическим взглядом, упёрла руки в бока и произнесла:
— То есть так значится выходит, да?
— Ты что это, Акулина, так нахорохорилась? — спокойно посмотрел на неё Модест Петрович.
— Что это я? Я, значится, готовлю-готовлю, старанием вся исхожу, а что же выходит, а? Этот вот архаровец пока сама не позову так и не приходит на питание, так и вы теперь туда же, да? Так вы, значится, мои старание бережёте?
— Акулина, не сердись, ты чего это вдруг так на нас-то, мы же и сами согласны отобедать-то. Так ведь, Иван Иванович? — штабс-лекарь посмотрел на Ползунова.
— Ну так что ж, раз приглашаешь, так можно и пообедать, — посмотрев на Акулину с улыбкой согласился Иван Иванович. — Мы только вот сейчас дело одно обговорим и сразу подойдём, хорошо?
— Да мне-то чаго, хотите и не приходите, моё дело сказать только, — Акулина развернулась и с достоинством вышла из аптечного магазина.
— Ну вот, теперь припоминать при случае будет, — рассмеялся Модест Петрович. — Это она так недовольство своё показывает.
— А что такое-то, Архип что ли её расстраивает?
— Да не столько уж и Архип, как ожидание Пасхи Христовой, — ещё больше засмеялся Рум.
— Как это так? Разве радоваться празднику не положено по правилам-то церковным? — Иван Иванович встал с кресла и подошёл к аптечной стойке, опёрся на неё.
— Да здесь же не в празднике дело-то, — стал объяснять Модест Петрович. — Они же с Архипом венчаться после Пасхи собрались, а ожидание-то ведь иногда уж больно мучает, да от нетерпения изводит человека, а уж тем более бабу вот.
— Аа, вот оно что… — Иван Иванович посмотрел в сторону окна, там было немного пасмурно и словно собирался дождь. — Дождь что ли собирается… — проговорил он как бы между прочим.
— Да рано ведь для дождей-то, хотя может и собирается, весна-то нынче вон какая ранняя.
— Это да, это нам прямо очень кстати оказалось, — кивнул Ползунов. — Завтра-послезавтра две оставшиеся плавильные печи закончить должны, вот тогда новый цех и запустим во всю силу…
— Так не рано ли, а то ежели печи распадутся от жара такого раннего, просохнуть-то им совсем времени не будет.
— Не распадутся, им три дня на просушку достаточно будет. Да и нет у них иного выхода как работать на всю силу… Да и у нас нет времени на ожидания лишние…
— А машина-то ваша хороша, — вспомнил Модест Петрович день пробного запуска паровой машины. — Силы в ней прямо несоизмеримо…
— Да, машина вышла что надо, — согласился Ползунов и отвернулся от окна. — Нам бы таких машин две-три штуки, да цехов новых, так можно и чугун начать плавить.
— Чугун? — удивился Рум, — Так разве чугун надобен для казны-то из наших-то руд?
— Модест Петрович, ежели мы чугун начнём плавить, так и до стали дело дойдёт, а ежели свою сталь иметь будем, то тогда… — Иван Иванович кивнул на альбом с гербарием. — Тогда как вот с вашим гербарием, возить не будет надобности, а значит и своим производством новые машины сделать сможем. Ведь ежели сталь у нас своя появится, так и паровую машину совсем иную сделать получится. Я ведь и проект уже подготовил, его Агафья Михайловна в столицу направила для патентования.
— Разве Агафья Михайловна по таким делам в столице знакомства имеет? — ещё больше удивился Модест Петрович.
— Ну уж ничего здесь сказать не могу, но сестра у неё там замужем за офицером флотским, да по батюшке человек знакомый, кто в крупном государственном ведомстве чин имеет. Вот она на их рассмотрение и отправила. Здесь же и моя поездка как нельзя кстати придётся в столицу-то…
— Так, а что же вы думаете с богадельней-то? Разве денег у казны на неё попросить?
— Дело здесь не просто в деньгах из казны, нам надобно проект там подтвердить, чтобы ежели завод казённый, так по сему ведомству и в посёлке развитие требуется, а то ведь стыд один. Вы же сами знаете как мужик рабочий проживает здесь, — он показал взглядом за окно. — Там же ведь такая грязь непроглядная, что вообще удивляться надобно как они вообще живы-то от проживания такого!
— Иван Иванович, — посерьёзнел Рум. — А ежели от таких ваших предложений чего поймут по-своему, ведь решат, что бунт так затеяться может и пиши пропало.
— Бунт? — Ползунов недоуменно посмотрел на Модеста Петровича. — Отчего же бунт должен затеяться-то? От того, что мужику жить легче станет что ли?
— Ну так они же там в столицах совсем по-иному на жизнь здешнюю смотрят, — привёл свой довод штабс-лекарь. — Они там ведь вообще не очень-то и представляют жизнь мужика вот этого рабочего. Да и ежели смотреть на дело по совести, так они там мужика этого за человека-то не совсем засчитывают. Вот теперь и подумайте, как же так вдруг в столице за такое ходатаем выступать вам, ежели там даже и не поймут для какой такой надобности работникам жизнь удобнее делать.
— Верно, так вот и рассуждается, что никто и не начинал о том ничего делать-то. Только отчего вдруг кто-то думает, что ежели человеку жизнь становится удобнее, так он сразу и на бунт горазд? А по мне так надобно вначале сделать, а уж после судить что да как, а так на одних страхах жизнь-то не выстроить…
— Ну уж не скажите, Иван Иванович, не скажите… — с сомнением покачал головой Модест Петрович. — Без страха никакого порядка не происходит, а ежели и не от начальства, так от сил высших, а всё на страхе, да на боязни неугождения-то то одному, то другому начальству всё и держится.
— Ну да, так вот и рассуждается без всякого на то основания. Вот говорят, что ежели кому свободу выдать полную, да хоть вот мужику тому же, так он и не сможет этой свободой правильно распорядиться, так ведь?
— Именно так и говорится.
— А кто же попробовал-то сию свободу мужику дать, чтобы выводы делать о том, как он ей распоряжаться будет? Никто. Да и даже
