сию службу возвести, ибо без великого вашего разумения в делах государственных невозможно даже допустить сию службу. Вот посему вашим попечением и живы сейчас, а ежели где мы чего не так произвели может ранее, так это всё от незнания о заботе вашей, которое от вашей же скромности происходит не иначе.
В комнате повисла пауза, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов в углу. Бэр медленно поднялся, подошёл к окну и уставился на уже просохший от растаявшего снега двор, где слуги торопливо расчищали дорожки от прошлогодней грязи и старых слежавшихся листьев.
— Вы, Анемподист Антонович, мастер красноречия, — наконец произнёс он, не оборачиваясь. — Но скажите мне прямо: чего вы хотите на самом деле?
Протопоп на мгновение замер, словно пойманный на горячем, но тут же снова обрёл уверенность:
— Я лишь о благе отечества пекусь, ваше превосходительство. И о вашей славе, которая, как солнце, должна озарять все уголки нашей земли. Но… — он сделал многозначительную паузу. — Но есть ещё одно дело, о коем я не смел бы заговорить, если бы не крайняя необходимость.
— Какое же? — Бэр обернулся, и в его взгляде мелькнуло неподдельное любопытство.
— Видите ли, — протопоп понизил голос до шёпота. — Видите ли, в наших краях появились люди… странные люди. Они шепчутся о чём-то, собираются тайно, а вчера я видел, как один из них передавал другому свиток с печатью, которую я не смог разглядеть. Но, судя по всему, это не просто купеческие бумаги.
— Вы подозреваете заговор? — брови генерала сошлись на переносице.
— Не смею утверждать, ваше превосходительство, — Анемподист склонил голову. — Не смею утверждать, но сердце моё чует недоброе. И если бы вы могли… ну, скажем, присмотреть за сим делом, дабы не случилось беды.
Бэр молча вернулся к столу, взял перо и начал что-то чертить на листе бумаги. Протопоп терпеливо ждал, наблюдая, как под пером генерала возникают замысловатые линии, складывающиеся в непонятный узор.
— Хорошо, — наконец произнёс Фёдор Ларионович, откладывая перо. — Я разберусь. Но помните, Анемподист Антонович: если ваши слова окажутся пустой тревогой, я буду крайне разочарован.
— О, ваше превосходительство, уверяю вас, я лишь пекусь о спокойствии и благоденствии! — протопоп вновь склонился в поклоне.
Когда дверь за ним закрылась, Бэр подошёл к секретеру, достал из потайного ящика конверт и вложил в него листок с набросками. Затем, задумчиво глядя на портрет императрицы, произнёс:
— Что ж, видно пришло время трудной частью дел государственных заниматься… Эх, и здесь всё то же, всё то же… Что ж за люди-то такие, всё никак они миром жить не желают…
Дневной свет, пробивавшийся сквозь тяжёлые штофные портьеры, ложился на карту Колывано-Воскресенских заводов золотистыми бликами. Генерал-майор Фёдор Ларионович Бэр, склонившись над столом, в который раз изучал начертанные тушью контуры рудников, плавильных печей и заводских построек. В кабинете царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем бронзовых часов да отдалённым стуком молотов в цехах.
Мысли Бэра текли размеренно, как воды Оби за окном. Он мысленно перебирал цифры — объёмы выплавки, расходы на содержание мастеровых, прибыль от продажи серебра и меди. Всё складывалось, но недостаточно гладко. «Не в количестве дело, — размышлял он, проводя пальцем по линии, соединявшей Змеиногорский рудник с Барнаульским заводом. — В качестве. В порядке. В системе».
Он вспомнил свою прошлогоднюю поездку на уральские рудники: обветшалые штольни, медленные конные ворота, усталых горняков с чёрными от угольной пыли лицами, дети, согнувшиеся под тяжестью таскаемых кулей с углем. «Так нельзя. Так — в прошлое. А нам надобно в будущее. Прав Иван Иванович, двигаться дальше надобно, а мы всё топчемся да топчемся на месте, всё куски друг у друга вырываем. Вот тот же Ползунов, без него здесь разве чего-то новое могло появиться? Нет, не могло, ибо все только о золоте да серебре думают, а о жизни этих самых мастеровых? О том ведь один Иван Иванович и озаботился».
В памяти всплыли разговоры с инженером-механикусом: живой Ползунов с горящими глазами рассказывал о машине, что может качать воду без лошадиной тяги; вспомнился старый мастер с уральских рудников, который настаивал на новых способах обогащения руды, да к вечеру завалило его да с ним ещё десяток человек в штольне, так ведь и тела даже откапывать не стали. «А Ползунов… Надобно ему помощь оказать, ведь так-то его все предложения дельные, толковые, да только средств на них нет у меня, нет и всё тут… Да уж… Идеи есть. Силы есть. А вот средств…»
Генерал-майор сел за рабочий стол и откинулся в кресле, закрыл глаза. Перед внутренним взором пронеслись картины: новые печи с улучшенной тягой, механические подъёмники в шахтах, чистые казармы для рабочих, школа для детей мастеровых. «Если удастся провести эти все ползуновские идеи, через пять лет производство удвоится. А через десять — утроится».
Но тут же всплывали и препятствия: косность чиновников в Петербурге, нехватка квалифицированных мастеров, вечные проблемы с поставками леса и угля. «Каждое нововведение — как пробивание стены. Стук-стук-стук… А она всё стоит».
Он поднялся, подошёл к окну, которое выходило на улицу. Внизу, при свете иногда выплывающего из-за облаков солнца, суетились люди — возчики, мастеровые, приказчики. Где-то вдали лязгнуло железо, раздался крик надсмотрщика. «Они ждут. Ждут указаний, денег, справедливости. А я что могу? Только взвешивать, рассчитывать, уговаривать».
Взгляд упал на письмо из Берг-коллегии — очередное требование увеличить поставки серебра. «Как им объяснить, что нельзя выжимать последнее? Что нужно вкладывать, а не только брать?»
Бэр вернулся к столу, развернул чистый лист. Перо заскользило по бумаге, выводя чёткие строки:
'Для усовершенствования Колывано-Воскресенских казённых горных производств необходимо:
Ввести механическую откачку воды из рудников (по проекту г. Ползунова).
Построить новые плавильные печи с усиленной тягой (по проекту г. Ползунова).
Устроить школу для обучения горных мастеров (по предложению г. Ползунова).
Улучшить дороги для подвоза леса и угля'.
Он перечитал написанное, хмыкнул. «Красиво. А где деньги взять? У купцов просить — бесполезно. У казны — ещё бесполезнее».
В голове зазвучали слова протопопа Анемподиста о богоугодных делах. «Вот ведь лукавый человек. Знает, куда давить — на славу, на честь. Но в чём-то он прав: если не мы, то кто эти дела-то богоугодные организует?»
Бэр поставил точку, отложил перо. За окном шла обычная жизнь заводского посёлка, а в душе крепла решимость. «Начнём с малого. С печей. Со школы. А там — посмотрим. Главное — не стоять на
