все как можно понятнее. Возвращаясь к интересующему нас вопросу, скажу, что Хагентали до недавнего времени предпочитали оставаться в империи Габсбургов, но не так давно две их ветви разделились. Старый барон Хуго не смог позабыть бед, причиненных Венеции австрийцами во время оккупации, в которой участвовал и его дед, и сменил национальность, став швейцарцем. Он изменил и фамилию, убрав из нее приставку "фон", но в память о Карле Смелом купил себе особняк в Грансоне. Рубин, полученный от жены, он передал князю Морозини в виде некоего возмещения за пролитую кровь, а все свое завещал крестнику и племяннику Хуго де Хагенталю, который тоже пожелал быть швейцарцем.
– Отец не возражал? – спросил Адальбер.
– Нет. Но ненависть между отцом и сыном достигла пика.
– Причина?
– Хуго подозревает отца в убийстве матери, но доказательств этому нет никаких. К тому же оба влюбились в одну и ту же девушку, Мари де Режий, и оба хотели на ней жениться. Разумеется, она предпочла Хуго, хотя и отец тоже не лишен обаяния, но на стороне сына молодость, рыцарский характер и особый ореол, который придает ему сходство...
– С Карлом Смелым! – воскликнул Альдо, не сводя глаз с Мари-Анжелин, которая вдруг застыла, как изваяние.
– Откуда вам это известно?
– Неожиданно пришло в голову.
– Значит, у вас дар ясновидения. В самом деле, молодой человек похож на него, хотя еще больше он схож с Великим бастардом.
– Вы только что сказали, – начал Альдо неожиданно суровым тоном, – что его отец намеревался жениться на мадемуазель Мари де Режий? Однако дерзости ему не занимать. Вы знаете, где он сейчас? Он в Брюсселе, а если быть совсем точным, то в Икле, где живет его невеста Агата Тиммерманс, в прошлом баронесса Вальдхаус и единственная наследница королевы бельгийского шоколада! Любопытно, не правда ли?
Часть третья
Трехсотлетие
Глава 9
Волшебное слово...
Юбер де Комбо-Рокелор и Адальбер отправились провожать гостя до гостиницы "Принц Галлии", где он остановился. Альдо остался, решив составить компанию тетушке Амели. Его насторожило лицо План-Крепен. Она словно бы скрылась в своей раковине, и Альдо подумал, что ей, возможно, понадобится помощь.
Как только входная дверь захлопнулась, Мари-Анжелин, сообщив, что идет за носовым платком, буквально вылетела – другого слова не подберешь – из зимнего сада, а потом тихонько затворила за собой дверь в свою комнату.
– Ох, как мне это не нравится, – вздохнул Альдо. – По мне, приступ ярости был бы куда целебнее.
– Мне тоже так кажется, – вздохнула и госпожа де Соммьер. – Я не ошибусь, если скажу, что она очень мучается... А мы... Мы ничем не можем ей помочь. Что сказать? Что сделать? За что уцепиться, чтобы ей стало легче? Обычно выручал ее вспыльчивый характер, она заводилась с полоборота... Но теперь! Мрачная, молчаливая, подавленная. И как она выбежала? Надеюсь, ей не придет в голову...
– Нет! Даже не думайте! Она слишком горда, чтобы дойти до такой крайности... И слишком набожна!
– Все это я знаю, но в чем можно быть уверенной, имея дело с такой страстной натурой? Честно говоря, такой страстности я в ней не подозревала.
– Спору нет, натура страстная. И подтверждений этому множество. Но я не знаю другого такого острого ума, как у нее.
– Да, конечно. Но мне все равно за нее очень страшно, и я ничего не могу с собой поделать.
– Выпейте глоток вашего волшебного бальзама! Нет ничего полезнее шампанского! Кстати...
Альдо подхватил одной рукой ведерко с закупоренной бутылкой шампанского, другой – два фужера.
– Пойду, схожу к ней! Заставлю выпить бокал шампанского. Оно развеет ее черные мысли. Недаром говорят, in vino veritas[457].
– Так-то оно так, но если ты ее напоишь, она не сможет утром пойти к мессе.
– Ну так решайте, чего вы все-таки хотите, тетушка Амели! По мне, так к черту...
– Замолчи! – воскликнула маркиза. – Подумай, что ты мог сказать!
Госпожа де Соммьер поспешно приложила ладонь к его губам. Альдо от души рассмеялся.
– Клянусь, я непременно покаюсь! – пообещал тот.
По лестнице он поднялся бегом, через три ступеньки, по коридору тоже чуть ли не бежал и остановился только возле двери План-Крепен. Дверь была, разумеется, закрыта.
– Анжелин, это я, Альдо! Мне нужно с вами поговорить.
– А мне это совсем не нужно. Оставьте меня в покое, пожалуйста!
– Ни за что! Руки у меня заняты, но вы представить себе не можете, что я могу выделывать ногами! Откройте дверь и убедитесь сами!
Желая доказать, что он не тратит слова понапрасну, Альдо приготовился как следует наподдать по двери, но тут она как раз и открылась. Альдо чуть было не влетел в комнату рыбкой, но ухитрился как-то вывернуться, не упал, но на что-то плюхнулся. В комнате царила темнота, лампа не горела, плотные шторы были задернуты.
– Зажгите свет, черт подери!
Когда свет зажегся, Альдо с удовлетворением убедился, что сидит на кровати, ничего не сломав и не разбив. А жаль! Просвещенные умы говорят, что бить стекло – это к счастью! Правда, неизвестно, как насчет хрусталя.
– Господи! Как же я перепугался! – пожаловался он. – Держите-ка! Освободите меня от этих причиндалов! – Альдо протянул ведерко План-Крепен, которая стояла перед ним, скрестив на груди руки. В большой черной шали она была похожа на Мельпомену, музу трагедии.
– И что мне с ним делать?
– Что хотите! Но мне кажется, вы знаете, что делают с шампанским.
Мари-Анжелин взяла ведерко, поставила на стол и вновь скрестила на груди руки с горькой улыбкой.
– С какой стати вы задумали устроить со мной пьянку? – осведомилась она.
– Фу! Что за выражения!
– Вы с Адальбером прекрасные учителя! Я хотела спросить: что вам от меня нужно?
– Немного поболтать... Ведь вы мне как младшая сестренка!
– Не будем играть в дурацкие игры, Альдо. Я давно вышла из детского возраста.
– А говорите такие глупости! Выйти из него невозможно. Мы всегда остаемся детьми. И бывает, что у нас горе, а рядом нет мамы...
Продолжая говорить, Альдо откупорил шампанское, разлил по бокалам и протянул один из них Мари-Анжелин.
– Чокнемся! Просто так! Ради моего удовольствия!
И добавил тихо и ласково:
– Может быть, вы мне что-то скажете? Что-нибудь, какой-нибудь пустячок.
– Что, например?
– Как смогли освободиться? Что заметили, когда вылезли через чердачное окно на крышу? Никогда не поверю, что вы ничего не видели, ничего не слышали, ничего не заметили, кроме выстрела, которым был убит Соважоль.
Мари-Анжелин колебалась. Было заметно, как мучительно ей дается внутренняя борьба.
– Дайте
