хозяину, закинув ногу на ногу, Серебряный поболтал кровь в бокале и сделал пару вдохов, вбирая запах ноздрями. Лучезар слегка приподнял бровь, оценил треть бокала, украдкой вздохнул, подумав о том, что хозяин крови-то пожалел, и залпом выпил алый нектар. Затем без зазрения совести налил из графина себе полный и осушил его на половину. Довольно выдохнул. Оценил лёгкое недовольство Серебряного, которое он с трудом прятал за маской доброго хозяина.
— Ты прям… как в портовых кабаках. Одним махом, — неловко рассмеялся он, потом смочил губы в крови.
— Всю жизнь в походах, — Лучезар коротко пожал плечами, не став упирать на то, что навряд ли Николай знает, как в портовых кабаках обстоят дела. — Принимаешь пищу быстро и молча, так как всякое может случиться. А воевать на голодный желудок как-то печально.
— Но как же, мой друг. Вдохнуть аромат, ощутить первую волну голода, сделать маленький глоток. Смочить губы. Посмаковать. Распробовать.
— Да? — со всей наивностью, на которую был способен в этот момент, спросил Лучезар, и сам не смог бы ответить, к чему это «да»: то ли сарказм, то ли «хватит нести чушь, давай о деле», то ли просто, чтобы что-то сказать. Он не понимал всех этих тонкостей, хотя бы аристократом.
— Да, — растянул губы в улыбке Николай. — Так как кровь? — неожиданно вопросил он.
— Кровь как кровь, я не разбираюсь в крови, — откровенно заявил Княжич и допил остатки.
— Правда? — удивился Серебряный. — Ты жаден до крови, но не понимаешь её вкуса?
Лучезар кивнул и налили в бокал себе ещё. Вот пока в графине не закончится нектар, он будет пить, делая маленькие перерывы. Поэтому кто хочет разговаривать, пусть говорит, а у него всегда в приоритете кровь. Так складывалось, он не мог устоять перед ароматным, густым напитком. Если он был, его надо выпить. Обязательно.
— Ты уникальный человек, Лучезар, — продолжил Серебряный. — В тебе сочетается слишком много противоречивых качеств. И я с трудом пытаюсь уследить за тем, как они все умещаются в тебе одном. И вообще, сколько их. И что это? Ты можешь быть разным одновременно, и можешь быть не таким как все, разрывая все шаблоны культуры поведения, этикета, понятий человека и природы в целом… Что такое характер? Это нечто личное и генетически заложенное природой. Характер складывается не только при воспитании, но и при рождении. Он открывается, он проявляется, он меняется. Внешние, внутренние факторы. В нас заложено много, пользуемся мы не всем. Кое-чем сами не хотим, а кое-что для нас сокрыто. Мне кажется, ты как раз-таки то исключение, когда можешь использовать все качества и всё то, что скрыто и нет в человеке, но в тот же момент, можешь от всего этого отречься. Был бы ты богом, людям было бы тяжело.
— Почему? — тут же спросил он. Это заинтересовало Узника.
— Потому что даже ты не знал бы, что через минуту сотворишь. Мы сторонимся тех, кто на нас не похож и опасаемся тех, кто для нас не читаем, — тут Николай пригубил крови и посмотрел поверх бокала такими хищными глазами, что Лучезар не удержался от самодовольной улыбки. — Вот. Я о том и говорю, мой друг, — тихо хмыкнул Серебряный, имея в виду его улыбку. Другой бы опечалился, разозлился, заволновался, а Лучезар улыбался.
— Граф несомненно прав. Ты хорошо разбираешься в людях…
— Благодарю, — теперь улыбнулся Николай.
— Но даже представить не можешь, как мне сложно с таким, как я, — скривил губы Княжич и допил кровь. Николай же фыркнул. — Я каждый раз с собой в ссоре и в споре. Скажу тебе, очень сложно находить со мной мне язык. Но может именно это и заставляет меня двигаться дальше. А может и нет.
— Но с такими, как ты всегда интересно, наш красивый Княжич.
— Я хочу сказать, что в последнее время совсем обленился. Меня опутывают совершенно до селе неизвестные путы, и я было подумал, что старею.
— Брось, Лучезар. Что за глупости, — махнул рукой Николай и взял графин, чтобы налить ему крови. И Узник не стал отказываться. — Ты не можешь постареть. Нет, конечно, никто из нас от старости не застрахован, однако, мне кажется, — Николай по привычке налил треть бокала и вернул графин на место, — что будь тебе пятьсот или даже тысяча лет, что сам понимаешь, маловероятно так долго жить даже с нашими генами, ты не останешься на месте и продолжишь двигаться вперёд… — И тогда Лучезар взял графин и пока Серебряный рассуждал, долил в бокал, отчего в графине осталось почти на дне. — Лень — это временно. Всё оттого, что ты узник. Что у тебя было там? Ничего. Два раза в год прогулка во дворе и всё. А дальше: спать, лежать, сидеть. Три этажа… Библиотека, книги, экспонаты, снова книги, уже твои личные. Тоска. Вот перестанешь быть узником и снова отправишься в путь, и тогда заново почувствуешь вкус к жизни и лень отступит мгновенно, мой друг, — тут Николай нагнулся слегка к нему и растянул губ в улыбке, красноречиво намекая на этот путь.
— А, — утрировано выделил эту букву Княжич, давая понять, что он всё понял. Потом выпил залпом кровь и выдохнул. — И далеко же я отправлюсь? — спросил Лучезар, нагибаясь к Серебряному и притягивая к себе за ручку графин, чтобы вылить остатки в бокал.
Серебряный помочил снова губы в крови, отчего Лучезар подумал: вот для чего человеку кровь, если он в ней зубы полощет?! Отдал бы, коль не хочет. Но, конечно же, говорить вслух не стал. Сел прямо и отпил один глоток. Два других оставил на потом. Чуть позже. Между ними восстановилась тишина, и она показалась Княжичу натянутой, словно тетива лука. Серебряный будто специально держал паузу, оттягивая время и делая будущие слова более весомыми. А Лучезар решил не торопить его. Окинул взглядом светлицу. Стены в позолоте, оконные рамы деревянные, но вырезаны искусным мастером. Подушки из парчи, как и обивка на скамьях. На изящных светильниках мелкие рунки. Ворожба освещала пространство мягким золотистым светом.
— Ты ведь слышал — бог упал, — заговорил Серебряный.
— Конечно, — отозвался Узник и не утерпел, выдул остатки крови.
— Я хочу, Лучезар Андреевич, чтобы ты отправился к упавшему богу.
— Зачем? — только и спросил Княжич, и произнёс он вопрос таким обыденным тоном, что можно было бы подумать, что ему и правда лень. А ещё нечего делать, и что он совершенно свободный человек, и что будущее мира его нисколечко не волнует.
— Его прозвали Часовщиком, — сделал ещё один маленький глоток крови Николай, и тоже попытался быть слегка
