чавкая, как свинья, произносила слова, написанные более полуторы тысячи лет назад, уваренная в том, что она великолепна во всём. Лучезар кривился, и дабы скрыть маску отвращения, стоял к ней спиной и быстро одевался.
Как говориться, потрахались и на том спасибо.
— Нет, мне всё-таки больше по душе современная поэзия, — дочавкав последнюю виноградную бусинку, она кинула веточку в чашку и прикрылась, наконец, одеялом, сладко потягиваясь. Лучезар бросил на неё взгляд через плечо, натянуто улыбнувшись. — Она более доступна и проста. О чём думаю, о том и говорю. И нет всех этих сложных оборотов. То есть думаю одно, говорю о другом, как бы укрывая свои истинные мысли одеялом, под которым ничего не видно… Боже мой, как это сложно, Лучик.
Какая глубокая мысль?..
Княжич решил не отвечать. Только застегнул пуговку на жилете, поправил его. Глянул в зеркало, дёрнул головой, растрепав непослушные волосы, красивой, солнечной волной упавшие на плечи, грудь и спину. Подстричься бы, уж больно отросли. И побриться надо. Сегодня утром он не стал этого делать, ночь была не спокойная, да и накануне он побрился. Но раз уже вечер, то стоит привести своё лицо в более подобающий вид. Не любил он щетину.
— Ты никогда не изменишься, Лучик, — Княжич посмотрел на неё через плечо снова. Она лежала на боку и то ли соблазняла его на второй заход, то ли просто… лежала. Лучезар никогда не понимал заигрывания. Он вообще ничего не понимал в любовных потехах, потому что чувства так и не успевали проявиться по причине того, что женщины обычно появлялись в его жизни скоро и исчезали так же быстро. И к чему что-то изображать, когда снял штаны, вставил, потом натянул штаны и пошёл дальше. — Всё такой же красивый. Как бог. Может ты и есть бог?
— Я в этом сомневаюсь.
И сколько он может отвечать на этот вопрос? Уже надоело.
— Что ж, пожалуй, я пойду, — сказал он, как всегда легко, но уверенно, и Елена, хотевшая было попросить его задержаться, закрыла рот. А Лучезар, не глядя на неё, направился к двери. — Спокойной ночи.
— Завтра вечером мы выдвигаемся. Я поеду с тобой, — остановил его голос Прекрасной, когда он уже открыл массивную дверь.
— О, — только и сказал Лучезар и попытался сделать удивлённый вид. У него это плохо получилось, но она охарактеризовала это по своему.
— Вот скажи мне, зачем тебе сдалась эта служанка? Если хочешь, я могу своей кровью поделиться. Ты же пьёшь и вампирскую.
— Как я могу пить кровь своего благодетеля. Это не правильно. К тому же, с нами поедет, насколько мне известно, Варвара Краса, твоя несравненная боевая сестра, а она точно не позволит мне даже капли вкусить упырской крови. И уж тем более твоей.
— Ясно, — недовольно покривилась Елена. И Лучезар, посчитав, что разговор окончен, отвернулся, чтобы выйти, но она снова его остановила. — Если не уснёшь, приходи, я всегда буду рада удовлетворить твои желания, мой Лучик Красивый, — промурлыкала она. Княжич закатил глаза, посмотрел в потолок, затем медленно повернулся, натягивая сногсшибательную улыбку.
— Спокойной ночи, — повторил он и быстро вышел, прикрыв за собой дверь, чтобы не дай звёздам эта женщина опять что-нибудь не взболтнула.
Выйдя в коридор, Лучезар, чеканя каждый шаг, направился в сторону выделенной ему и служанки комнаты. Проходя мимо огромного, ещё одного портрета Маты Серебряной, он замер, исподлобья глядя в чёрные угольки глаз уже мёртвого врага. Она взирала на него тоже, и, чудилось ему в этот момент, что Мата следит за ним, за каждым его движением. В свете тусклых, разрисованных пентаграммными руническими знаками ночников, освещавших пустой коридор, портрет казался жутким. То ли Лучезару виделось, то ли и правда так было, но глаза вдруг подёрнула пелена и они будто ожили. На мгновение Княжич ощутил, как воздух вокруг него сжался, а мир померк, перестраиваясь и разделяясь чёрными чертами, будто кто-то взял карандаш и стал перечёркивать картинку. То прямая линия, то изогнутая, то снова прямая. Лучезару такой мир был когда-то привычен, тогда, когда он был ребёнком. Сейчас такое бывает тоже, правда в те моменты, когда рядом сильнейший демон: пространство становится серым и разбивается линией на две половины. Оно меняется, когда рядом нечисть, но почему в эту минуту, когда поблизости нет демонов, мир преобразовывается? Ведь перед ним всего лишь портрет. А Маты Серебряной уже нет в живых. Её убили.
Каким-то невероятным образом, что само по себе удивительно, окружавшие его декорации в ту же секунду оттянулись назад, и Лучезар увидел, как картина начала выпирать вперёд, надуваться, будто живот беременной женщины. Ему показалось, что ещё немного и он лопнет, и из мрачного гнилого чрева вылезет Мата Серебряная, уродлива не столько в жизни, сколько во смерти. Изъеденная червями и полусгнившая. Она подойдёт к Лучезару, протянет к нему свою костлявую, смрадную руку и коснётся золотистых волос, даже после смерти завидуя этой удивительной, нереальной красоте… Этот мираж должен был привести его в ужас, но Княжич не боялся. Он злился. Злился на то, что так и не смог лично отрубить голову своему заклятому врагу!
— О, Лучезар, а я тебя ищу, — благоговейным шёпотом произнёс у него за спиной Николай, и мир, который разделился на неровные куски, и жутко выпирающий портрет разом исчезли. Однако Княжич всё равно продолжал смотреть в глаза Маты, наблюдая за тем, как угольки из чёрной бездны обращаются в привычную чёрную краску, но всё равно продолжают следить за ним и смотреть только на него. Что это было? Наверное, всего лишь иллюзия порчи, которую, возможно, Мата Серебряная нанесла на портрет ещё при жизни. Вон и ниточки с узелками висят на нём, в некоторых местах, то ли приклеенные, то ли закреплённые краской. — Ах, моя любимая, глубокоуважаемая и почитаемая всеми жена. Она прекрасна даже в неумелой руке этого художника.
Только слепец в этой страшной женщине мог увидеть красоту. И ведь не только безобразна ликом, но и телом, и душой. Можно не замечать косоглазие, можно не замечать свернутый на бок нос, можно не замечать шрамов и кривых ног, но не заметить гнилую душу может только тот, кто сам червив изнутри.
— Каждый портрет выполнен разными художниками, и каждый не так хорош, как была при жизни моя любимая супруга. Я бы им всем руки повыдёргивал, но пришлось сохранить их рабочий инструмент, потому как они были довольно известны.
Лучезар сделал над собой огромное усилие, чтобы не сказать Серебряному истинную правду, которую впрочем он знал тоже: все те,
