кто рисовал портрет Маты Серебреной либо спивались, либо лишали себя жизни — обычно человек выходил за стены и дожидался демонов — отчего и пошла молва, будто тот, кто станет рисовать Мату Серебряную будет проклят. Таким образом все другие художники, к кому она обращалась после таких слухов, отговаривались занятостью, а те, кто жил ради денег, соглашаясь, умирали чуть позже так и не успев эти деньги потратить. Ни один художник не мог нарисовать то, чего хотела Мата Серебряная. Нельзя нарисовать красоту, если её нет и в помине.
— Кому-то может показаться, что моя супруга была тщеславна, потому так много её портретов, шестнадцать штук, но это не правда. Этого требовала вера, вера в Майдалин, моя любимая жена была верующей. Но ты об этом уже знаешь. И то, что угодно было богине, то угодно было и верующим в неё. Она упала, а потом её убили. Кажется, ты говорил об этом, Лучезар. Её убили вы, ты и твои побратимы…
— Да, — просто отозвался Княжич и посмотрел на Серебряного, оторвавшись от портрета. — Мы её добили.
— Жестоко. Моя любимая супруга создала культ Майдалин. Она веровала в то, что если принести свои портреты в лабиринт, где до сих пор лежат останки богини, и отдать ей свой лик, для воскрешения…
— Меня не интересует подобное. Я не верую. И уж тем более не верую в тех, кто богом не является. Лучше скажи мне, зачем я тебе понадобился? — вопросил Лучезар, обрывая Серебряного.
— Ах, Лучезар, красивый Княжич, — улыбнулся Николай и голос его был уже не таким благоговейным, как тогда, когда он говорил о своей любимой жене. — Прошу тебя. Если у тебя есть ещё время — впрочем, на часах только восемь вечера — пройдём со мной в светлицу и обговорим уже детали дальнейшей совместной работы.
— О, с удовольствием, — согласился тут же Лучезар.
— Я попросил слуг принести кровь…
* * *
Палаты, что выделил ему Николай, были чертовски просторными, богато украшенными и обставленными. Пожалуй, такие, наверное, были лишь в Великом Тереме у Великого Князя, а может и нет. В этих хоромах можно было бы даже потеряться, потому как они имели не только несколько зон, но ещё два этажа. И целых три кровати, и Лучезар мог выбрать любую для сна. Слава Великому Космосу в его палатах не было портрета Маты Серебряной, иначе он сжёг бы его, несмотря на то, что тот не сгорел бы, в этом он был уверен. Сжечь ведьминские чары простым огнём было не реально, а своего света у Княжича не было — он был запечатан колдовскими кандалами, и знаки до сих пор были нарисованы краской на его запястьях и лодыжках. И только особый ключ мог их снять.
В общем, что узница, что хоромы у кровного врага достались Лучезару богатые и княжьи, но даже будь они божественными радости никакой не принесли бы. Служанки выделили каморку рядом с ними, и отчего-то Княжич позавидовал женщине — он был бы не против тесноте и простоте. Но говорить ничего не стал, поблагодарил со свойственной ему улыбкой, затем принял ванну и завалился спать, но не на кровать, а на мягкий диван с деревянными подлокотниками. Однако проворочавшись около часа, встал и уселся у окна, бездумно глядя на узкую улочку, что вилась заснеженной лентой за высоким забором усадьбы Серебреного.
Завтрак ему принесли в палаты, а вот к обеду он вынужден был спуститься в просторную горницу. За длинным столом, укрытым ажурной, белоснежной вышитой позолоченными нитями скатертью уже ждали его хозяин дворца и две его дочери: распрекрасная Елена, с которой Лучезар до этого несколько раз встречался на пирах и балах, и вечно недовольная, но не менее прекрасная Варвара Краса, которая ненавидела его по только ей видимой причине.
— Я тебя ненавижу, — решила сообщить она ему после сытного обеда, когда они выходили из горницы. Лучезар мило улыбнулся — она говорила о своих чувствах ему при каждой встрече — и просто сказал:
— Я тебе сочувствую, — а про себя подумал, что это взаимно. Варвара лишь опалила его яростным взглядом, скрипнула зубами и удалилась. Лучезар скептически оценил её аппетитную задницу и стройные ноги, в отличие от Елены там было на что смотреть.
Елена сразу же к нему приклеилась, будто и дел у неё никаких более не было, кроме как таскаться за гостем. То и дело декламировала ему стихи Пушкина и Есенина, при этом участливо показывая огромнейший дом, который Лучезар про себя называл — дворцом, она то и дело вжималась в него костлявым телом, крепко сжимая своими тонкими, холодными пальцами его руку. В итоге, устав от хождений — дом был здоровущим — Прекрасная попыталась утянуть его в кровать, с удовольствием показав свои хоромы, намного просторнее и шикарнее тех, что достались ему, что, естественно, Княжича удивило сильно, но в какой-то момент Лучезар ловко ускользнул из-под её пристального ока и даже вроде как удалось на мгновение скрыться в зимнем саду. Однако за ужином они снова встретились. И через примерно сорок минут Лучезар уже лежал на кровати в палатах Елены на спине, а она, выкрикивая скуляще-громко его имя, прыгала на нём так, будто кто-то посоветовал ей учиться конному спорту именно вот так и никак иначе.
После довольно быстрого акта, Княжич, не тратя времени даром, засобирался прочь, несмотря на то, что дочь Серебряного была против. Но остановить его уже не могла — план побега был приведён в исполнение…
— Присаживайся, — выдернул его из мелькавших в голове воспоминаний Николай, когда они переступили порог светлицы. Она располагалась на самом последнем этаже дворца в восточной башне. Чтобы попасть туда они поднялись по скрипучей, винтовой лестнице. Комната была круглой и не такой большой, как думалось. Окна в ней напоминали иллюминаторы. У стены от двери до двери стояли скамьи с мягкими подушками и спинками. Между ними располагались столики, на одном из них прислуга уже приготовила графин с кровью, два пузатых бокала из хрусталя и чашу с фруктами. В маленькой тарелочке лежала горка орехов.
Княжич сел рядом с тем столиком, где стоял графин. За спиной было большое окно, он глянул в него. На улице потемнело, на небе светила Луна Лея, дворы дворца Серебряного освещались яркими, разноцветными лампочками. Хотелось почувствовать вкус свободы, но не получалось. Николай тут же налил в бокалы, и Лучезар не стал отказываться от густого напитка.
Присев по другую сторону столика, на другую скамью и вольготно, как и положено
