Леди Редмир смотрела на него.
– Тогда дайте мне это объяснение, – потребовала она с полуулыбкой, гадая, какое же умное и прозорливое решение он ей предложит.
Он крякнул, поднимаясь:
– Ну, я ведь не сказал, что сразу назову причину, я только сказал, что такое объяснение, как я полагаю, существует. – Но долго говорить о других он не мог – Мне следует поскорее вернуться в Лондон и нанести визит к Джексону. – Он поднял кулак и нанес три быстрых удара по воздуху. – Раунд-другой с настоящим джентльменом – и отпадет всякая нужда в этом расшатанном корсете от Кумберленда. Вы слышите этот треск? Не выношу этого звука. Клянусь, из-за него я чувствую, будто мне все шестьдесят, а не слегка за тридцать.
– Слегка за тридцать?! – воскликнула леди Редмир.
– Я чувствую себя на тридцать, ни на день старше, а это, я полагаю, самое главное, и не смотрите на меня так, точно я выжил из ума. Возраст подкрадывается только к тому, кто встречает его со смирением, но я не таков! И кроме того…
Стук в дверь прервал его болтовню.
– Откройте, пожалуйста, Джеймс. Возможно, это Бертон, может быть, есть какие-то новости от слуг, обыскивающих пристройки.
– Не выношу вашего дворецкого, Милли. Он не имеет ни малейшего понятия о том, как себя следует вести.
– Что ж, в чужом глазу и соринку заметить немудрено, особенно, когда самому и сучок не мешает, – ядовито заметила леди Редмир.
Но капитан уже не слышал, он шел к двери.
Появился Бертон и начал было свой доклад: «Миледи…» Но тут он увидел перо, торчащее из волос капитана, и застыл с разинутым ртом.
– Что уставился, мужлан? – закричал капитан, обиженно багровея.
Леди Редмир пояснила миролюбиво:
– Ваше перо, Джеймс.
– О, и это все? – Он выдернул перо из волос и отвернулся, бормоча: – Провинциальный болван. Вечно одно и то же с этой деревенщиной. Полная невоспитанность. И никак не желают понимать, где их место.
Виконтесса жестом приказала дворецкому не обращать внимания на дурное настроение капитана и спросила:
– Нашли ее?
– Нет, миледи, – ответил Бертон. – Слуги, обыскивающие поместье, еще не вернулись, но я беспокою вас по другому делу. Похоже, что мистер Эдвард Фитцпейн, который только что приехал, желает лично с вами поговорить.
– Значит, Карлтон здесь? – спросила она, быстро поднимаясь.
– Нет, миледи. Мистер Фитцпейн прибыл один.
Впервые с того момента, как она заметила, что дочь ее, судя по всему, исчезла, леди Редмир ощутила настоящее беспокойство. У Джилли была причина укрыться где-нибудь в развалинах старого каменного особняка – вполне понятная и простительная предсвадебная истерика. Но почему Карлтон не явился, чтобы обвенчаться со своей невестой? Не на шутку встревоженная, леди Редмир сказала:
– Пожалуйста, проводите его в кабинет. Я скоро выйду к нему.
Когда дворецкий поклонился и повернулся, чтобы уйти, она добавила:
– И, Бертон, немедленно сообщайте мне все новости о Джулиан, с какими бы ни вернулись слуги.
– Конечно, миледи.
Глава пятая
Отлично пружинящая дорожная карета лорда Карлтона осторожно взбиралась к пустошам, медленно и бережно, точно форейтор хотел удостовериться в надежности дороги. Дорога пробиралась в долину Пиккеринг, словно по ступеням, и дальше делала такой же постепенный подъем на Хемблтонские Холмы. Зеленые заплаты местами проглядывали сквозь недавно выпавший снег, и кое-где ранние окоченевшие листья нарциссов вставали, как поднятые мечи, посреди снежных заносов.
Здесь, на высоте, снег коркой покрывал каменистые склоны холмов, скрывая красивые заросли вереска и создавая впечатление заброшенности, грустное даже для Джулиан, страстно любившей северные пустоши.
Она глядела в боковое окно коляски, уклон дороги заставил ее откинуть голову на удобные подушки. Она думала о частых и продолжительных прогулках по этим местам, которыми она наслаждалась в летнее время, открывая невиданные прежде поляны, украшенные желтыми нарциссами, упругим, терпким папоротником, со спрятавшимися среди них овражками. Однажды она наткнулась на олениху с олененком, пивших из ручья, и ей показалось, что она попала в рай. Ее появление, конечно же, спугнуло их, и они унеслись прочь, как от выстрела, перелетая стремительными прыжками через валуны и упавшие деревья. Они исчезли так быстро, что только их следы, отпечатавшиеся на траве возле бегущего по камням ручья, говорили о том, что они были здесь, а не являлись игрой ее воображения.
Детство ее было настоящей идиллией. Каждое лето состояло из долгих одиноких прогулок или в компании с няней, с друзьями в июне и июле, а в августе и сентябре – с родителями, возвращавшимися из летней поездки в Брайтон.
Осень выстуживала неутихающие ветры пустошей. Отец пропадал на весь охотничий сезон, уезжая на юг, чтобы присоединиться к своим друзьям в Куорне, в то время как они с матерью готовились к Рождеству, проводя дни в хлопотах по устройству блестящих приемов для всех знатных семей, проживающих в долине. Поездки в Йорк, когда позволяла погода, в магазин за теплым бархатным платьем, за материей для спальни или за лентами, шелком и искусственными цветами, которыми украшались ее капоры, были для нее самым большим удовольствием. А потом возвращался отец, которого она обожала, наступало, наконец, Рождество, и он осыпал ее дождем подарков, о которых задолго до этого говорил, что ни за что не купит.
Она взглянула в небо; пронзительная печаль стеснила грудь, когда она подумала о нем, о папе. Из всех ее девятнадцати лет только последний год принес настоящую боль, когда мать вернулась неожиданно рано после лондонского сезона, вернулась без отца, без каких бы то ни было объяснений, словно сняв привычный покров счастья, который хранил Мэриш-холл, заставляя солнце сиять даже в самые дождливые дни.
Она продолжала смотреть в небо через окно кареты, стараясь унять боль, которую принесла ей недавняя ссора родителей. Все еще серые и сердитые тучи, казалось, начали редеть. Снег едва ли пойдет вскоре, – думала она, – а может, и вовсе не пойдет, и тогда они доберутся до Тирска без приключений.
Когда подъем был завершен, и они достигли пустошей, знакомый ветер ударил в стенку кареты, заставив мистера Фитцпейна заговорить.
– Вы не жалеете, что согласились поехать со мной, Джилли?
Джилли скрестила руки на коленях, размышляя над вопросом мистера Фитцпейна. Она вдруг поняла, что ни разу на него не взглянула с тех пор, как села в карету рядом с ним. И, как она полагала, именно поэтому он и задал ей такой вопрос. Конечно, все в ее поведении – ее молчаливость, скованность – заставляло его думать, что она сожалеет о своем решении.
